Книга Волны судьбы и таинственная академия, страница 87 – Мария Сухова

— Мне уже лучше, — тихо сказала она, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. И от этого дрожания ей стало стыдно: как будто она выставляла напоказ свою слабость.

Макс хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее усталое понимание, будто он знал, что она врёт, но не собирался её за это наказывать.

— Кто‑то говорил, что мы должны быть честными друг с другом.

Анна вспыхнула, краска залила щёки, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала себя неуклюжей, неловкой, такой далёкой от той уверенной девушки, какой хотела казаться.

— Тогда скажи, что тебе сказала врач перед тем, как мы ушли? Я не услышала, — выпалила она, хватаясь за этот вопрос как за спасительную соломинку. Пусть лучше они говорят про врача, про магию, про что угодно, лишь бы не про то, что творится у неё внутри.

— Только если ты расскажешь, почему боишься заводить отношения с противоположным полом, — спокойно парировал Макс, глядя на неё так прямо, что спрятаться было негде.

— Ну, Макс… — она почти застонала от смущения, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Ладно, можешь не отвечать.

Она резко отвернулась к стене, уткнулась лбом в холодную поверхность, будто ища у неё опоры, которой не было в ней самой. В комнате стало тихо, и эта тишина давила, звенела в ушах, и Анне казалось, что он слышит даже то, о чём она не говорит: о том, как страшно надеяться и каждый раз обжигаться; о том, что она устала быть «не такой», как все; о том, что её магия — не дар, а проклятие, которое делает её чужой даже среди своих.

Макс не стал настаивать. Вместо этого он тихо прошёлся по комнате, рассматривая рисунки на полке. Он брал листочки по одному, вглядывался в линии, в штрихи, в те мелочи, которые Анна вкладывала в каждый портрет, сама того не замечая. Его взгляд задержался на портретах — на нём самом, на её маме… В этих линиях было столько тепла, столько невысказанной нежности, что у него на мгновение перехватило дыхание.

— А ты отлично рисуешь, — сказал он просто, без пафоса, без лишних слов.

Анна резко подскочила с кровати, будто её ударило током.

— Эй! Я тебе не разрешала трогать мои листы! И вообще, с чего ты взял, что это я рисовала? Может, это Ксюша?

Макс чуть приподнял бровь, спокойно, почти устало:

— А почему тогда Ксюша меня рисует, она же меня терпеть не может! Вот те рисунки — он показал на другую полку, — по‑любому Ксюша рисовала. Тут рыцари, драконы, экшен такой.

Анна замерла, пойманная на собственной лжи, и почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей хотелось кричать, что это не важно, что всё это ерунда, что пусть он просто уйдёт и оставит её в покое, чтобы она могла сползти по стене и дать волю слезам, которые жгли глаза. Но вместо этого она только крепче сжала край одеяла и глухо бросила:

— Ладно, смотри, только жёлтый блокнот не трогай!

Макс замер, взгляд его зацепился за ярко‑жёлтый уголок, выглядывающий из‑под стопки бумаг. В нём что‑то шевельнулось — не просто любопытство, а странное, острое предчувствие, будто за этой обложкой скрывалась не просто тетрадь, а целая вселенная, которую он не имел права открывать.

— Можешь сходить на кухню, воды в чайник набрать? — тихо попросила Анна, и в этой просьбе было столько усталости, что он сразу кивнул, не задавая вопросов.