Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 85 – Евгений Ключников

Пуговица из странной кости осталась под стеклянным колпаком на прилавке.

Она молчала.

Это молчание раздражало сильнее, чем вчерашние щелчки. Никон уже успел привыкнуть к тому, что опасные вещи хотя бы каким-то образом выдают себя: кольцо мясника сжимало горло, сапоги висельника указывали на дверь, медальон вдовы Фольц отзывался голосом, осколок последнего лица тянул взгляд к предсмертному выражению. Пуговица же лежала тихо, маленькая, серая, гладкая, почти безобидная, и от этого казалась не вещью, а закрытым ртом. Где-то в ней было спрятано имя. Где-то рядом с ней возникали слова: Зелёный фонарь, Мартен, частичное совпадение, место ошибочного имени. Но сама она не спешила объяснять, как из пропавшего брата получается чужое имя и почему кость щёлкает, когда живой человек называется неправильно.

Саверий Грош отнёсся к исчезновению Неллы без видимого беспокойства.

— Уличная, — сказал он, когда Никон сообщил, что девочки нет. — Если бы все уличные дети оставались там, где им велели сидеть, Вельмарк давно бы умер от скуки.

— Она вернётся?

— Если умная — да. Если глупая — тоже, но позже и с худшими новостями.

— Нужно её найти.

— Нужно открыть лавку.

— Она может пойти к Зелёному фонарю одна.

Саверий посмотрел на него так, будто Никон предложил не спасти ребёнка, а поджечь прилавок ради красивого света.

— И что? Ты побежишь за ней, долговой писарь? С клеймом, без денег, без знания улиц, с лицом, которое половина Мёртвой улицы уже запомнила после твоих пророчеств о сапогах? Тебя продадут быстрее, чем ты спросишь дорогу.

— Значит, вы знаете, где этот фонарь.

— Я знаю много мест, куда не стоит ходить утром.

— А вечером?

— Вечером туда не стоит ходить ещё больше.

Никон сжал зубы. За последние дни он научился распознавать, когда Саверий говорит не просто ядом, а уклонением. Сейчас было именно уклонение. Грош знал о Зелёном фонаре. Может быть, не всё. Может быть, только слухи. Но знал достаточно, чтобы не хотеть произносить лишнего даже в собственной лавке.

— Мы оставим пуговицу здесь? — спросил Никон.

— Конечно. Пуговицы редко жалуются на условия хранения.

— А если Нелла вернётся?

— Скажем, что её имущество в безопасности, а её глупость — нет. Никон, хватит смотреть на дверь. У двери нет ответов. Ответы обычно приходят с теми, кто хочет за них денег.

В этом, как обычно, была неприятная доля правды.

День начался не с пуговицы, а с иглы.

Не той, что уже лежала у Саверия в футляре — иглы вдовьего подола, обнаруженной раньше, той самой, из-за которой Луциан Верр едва не объявил ценную вещь пустой. Другая игла пришла в лавку вместе с женщиной в коричневом капоре, старом, но тщательно вычищенном платье и с выражением лица человека, который всю жизнь привык входить через заднюю дверь, даже если перед ним открыта парадная. На вид ей было лет пятьдесят, может, меньше; бедность и служба стирают возраст особенно аккуратно. Пальцы у неё были тонкие, исколотые, с тёмными точками старых проколов, ногти коротко обрезаны, кожа на подушечках загрубела от работы с тканью. Она пахла мылом, сырой шерстью, нафталином и тем сухим домовым холодом, который бывает в богатых комнатах, где живут люди, уверенные, что тепло тоже должно знать своё место.

Женщина вошла после двух пустых клиентов — мальчишки с гнутой ложкой, которая оказалась просто гнутой ложкой, и старика с медным подсвечником, выдававшим копоть за след бесовского дыхания. Саверий уже начал раздражаться, потому что пустой хлам тратил время почти так же, как опасный, но приносил меньше удовольствия. Увидев женщину, он мгновенно изменился. Не потому, что она выглядела богатой. Богатой она не была. Но она выглядела как человек, который служит в богатом доме, а такие люди часто приносили вещи куда интереснее, чем их господа.