Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 428 – Евгений Ключников

Человек в зелёной маске отступил в трещину между шкафами.

Никон бросился бы за ним, но не смог. Тело уже держалось на честном слове, а честные слова сегодня были в дефиците. Маска повернулась к нему в последний раз.

— Вы разбили фонарь. Не рынок.

— Знаю, — сказал Никон.

— Тогда мы ещё оценим друг друга.

— Попробуйте без людей в качестве товара.

Маска исчезла в зелёном дыме, унося, возможно, часть осколков. Ильза Клар пыталась собрать пыль первичного воска с ладони, но она просыпалась сквозь пальцы. Мирана шагнула к ней с ножом.

— Не надо, — сказал Никон.

— Почему?

Ильза подняла голову.

В её лице не было раскаяния. Только ненависть к миру, где дети без её печати могли оказаться людьми без её разрешения.

— Потому что она должна говорить, — сказал Никон. — Живой.

Мирана долго смотрела на матрону.

Потом убрала нож.

— Пусть говорит. Но если она назовёт меня птицей ещё раз, я забуду, что ты попросил.

Ильза Клар молчала.

Пепельный служитель бросил прут и попытался бежать. Эльза не стала его удерживать. Только подняла обломок прута щипцами и завернула в ткань.

— Ещё одно свидетельство, — сказала она устало.

Райнер Фальк сидел в кресле.

Связки вокруг него ослабли, но не исчезли все. Никон подошёл ближе. Глаза Райнера были открыты. В них не было понимания целиком. Слишком долго он был замком. Слишком долго имя было убито, а тело использовано как функция. Человека нельзя вернуть одной правильной фразой, как пуговицу на место. Но на горле у него исчезла зелёная линия. Пепельная печать на груди треснула. Архивный ящик у ног щёлкнул.

Открылся.

Внутри лежали не сокровища.

Копии.

Списки.

Именные связки в бумажной форме.

Часть тех самых документов, ради которых Райнер когда-то пошёл против машины. Часть неправильных детей. Часть должников. Часть казнённых, которые умерли не там, где было написано. Часть тех, кого ещё можно искать.

Саверий тихо рассмеялся.

Нервно.

Почти больно.

— Архив, значит. Настоящий проклятый архив.

— Нет, — сказал Никон.

Он смотрел на Райнера.

— Реестр возвращения.

Райнер пошевелил губами.

Звука не было.

Эльза наклонилась к нему, но он смотрел не на неё. На Никона. Потом на деревянную лошадку у ног. Потом на сапоги. Потом на открытый ящик.

Мирана подошла сбоку.

— Он хочет выйти?

Никон смотрел Чтением осторожно, почти без силы.

[Р. Ф.]

[Статус: живой / имя повреждено / роль ключа разрушена частично]

[Состояние: критическое / личность фрагментирована]

[Запрос: не закрывать]

— Не закрывать, — сказал Никон.

Эльза кивнула.

— Значит, не в Надзор. Не в безымянное. Не в храмовое закрытие.

Саверий поднял архивный ящик.

— И не в рынок.

Сверху послышался гул.

Старые ходы не выдерживали разрушения фонаря. Или те, кто ушёл, начали закрывать проходы. Камень посыпался с потолка. Зелёный свет мигал, гас, вспыхивал снова в отдельных связках. Нужно было уходить.

— Мирана, путь, — сказал Саверий.

— Уже ищу.

Она схватила свой амулет, посмотрела в темноту коридора и впервые не скрыла дрожь в пальцах.

— Старое имя показывает один путь. Мёртвая улица — другой.

— Какой правильный? — спросил Никон.

Мирана подняла голову.

— Мой.

Она пошла не туда, где зелёный свет предлагал удобный выход, и не туда, где старые приютские записи тянули её к бывшей девочке. Она пошла по узкому боковому проходу, почти незаметному между двумя шкафами, где на камне кто-то давно выцарапал птицу с открытым крылом и три короткие линии. Возможно, её мать. Возможно, такая же неправильная девочка. Возможно, сама улица, которая иногда помнила лучше карт.