Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 317 – Евгений Ключников

Человек с храмовой осанкой произнёс:

— Возможно, оценщик лавки Г. преувеличивает риск, чтобы сбить цену.

— Возможно, — сказал Никон. — Тогда прошу держателя связки подтвердить право первичного воска.

Саверий чуть повернул голову.

Не запретил.

Но Никон почувствовал: он подошёл к краю.

Человек в зелёной маске молчал.

Зал ждал.

— Право подтверждено внутренне, — сказала аукционистка.

— Внутренне — значит, покупатель не получит внешней защиты от обратного требования, — ответил Никон. — Для низкого круга сойдёт. Для Чёрного аукциона — слабая форма.

Он специально использовал их язык.

Форма.

Круг.

Право.

Не мораль. Не дети. Не Райнер. Не смерть. Только качество сделки. На языке рынка истина могла пройти дальше, если притворялась замечанием о цене.

Гильдеец без знака сказал:

— Требую проверки первичного воска.

Женщина в вуали:

— Поддерживаю. При ставке выше трёхсот это разумно.

Костяная маска:

— Без подтверждения права больше двухсот не дам.

Мирана едва слышно прошептала за спиной:

— Ты их стравливаешь.

Никон не ответил.

Человек в зелёной маске наконец поднял руку.

— Первичный владелец права присутствует.

Шорох прошёл по залу.

Никон почувствовал, как внутри всё застыло.

Присутствует.

Значит, не просто капсула.

Не просто проданный воск.

Тот, чья рука впервые дала зелёному воску право глушить имена и пропускать через перепись, находится здесь.

— Тогда пусть подтвердит, — сказал Никон.

Это была уже почти дерзость.

Саверий тихо выдохнул сквозь зубы.

Человек в зелёной маске смотрел на Никона так долго, что тот почувствовал, как старая линия на ладони начинает болеть сильнее. Потом управляющий повернулся к дальней нише, закрытой тканью.

— Госпожа хранительница, — сказал он. — Похоже, внешний оценщик желает увидеть руку.

Ткань в нише шевельнулась.

Мирана напряглась.

Никон не сразу понял почему.

Из тени вышла женщина.

Старая, но не дряхлая. Высокая, сухая, с прямой спиной и лицом, которое время не размягчило, а высушило до почти благочестивой строгости. На ней было тёмное платье без украшений, серый платок, тонкие перчатки цвета старой кости. На шее — маленький амулет в форме детской ладони, закрывающей глаз. Не зелёный фонарь. Не пепельная чаша. Другое. Старшее. Лицо Никону показалось незнакомым, но в следующую секунду Мирана сделала такой короткий вдох, что он услышал.

— Нет, — прошептала она.

Саверий повернулся к ней.

— Кто?

Мирана не ответила.

Женщина вышла в зелёный свет ламп.

— Дети боялись дверей, — произнесла она ровным голосом. — Поэтому я всегда носила красную нить на ключе. Вещи должны помогать малым пройти туда, где их ждёт лучшая судьба.

Мирана побледнела так, будто её ударили.

— Матрона, — сказала она.

Имя пошло по залу шёпотом.

Ильза Клар.

Никон узнал его из сгнивших страниц Дома ничьих. Смотрительница приюта. Временный хранитель детских записей. Женщина, которая ходила по Сухому каналу с корзиной хлеба, приходила раньше стражи, забирала детей, когда взрослым было удобно считать их ничьими. Та, чья печать стала допуском к передаче без семейного требования. Та, чей ключ с красной нитью вёл к зелёному воску и закрытому торгу.

Она была жива.

Не как дрожащий остаток.

Не как переписанная жертва.

Как владелец.

Ильза Клар медленно сняла перчатку с правой руки.