Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 293 – Евгений Ключников

Мирана усмехнулась.

На этот раз зло.

— Вот. Уже началось. «Личная вещь». «След». «Почему избежала». Ты даже говоришь как человек, который раскладывает меня на стол вместе с куклой, пуговицей и обломком дощечки.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что я полезная улика?

Никон замолчал.

Потому что возразить сразу было слишком легко и потому неправда. Да, он хотел помочь. Да, он боялся за неё. Да, он понимал, что амулет может открыть важный след. Но в этом и была грязная опасность дела: человек, которого хочешь спасти, одновременно становится носителем информации. Третья рука именно так и думала. Только называла это ценой, пользой, следом, лотом. Если Никон не будет осторожен, он начнёт говорить другими словами, но смотреть тем же взглядом.

— Прости, — сказал он.

Мирана чуть прищурилась.

— Быстро.

— Потому что ты права.

— Это подозрительно.

— Я хочу помочь. И хочу узнать. Оба желания есть. Если скажу, что только помочь, совру.

Саверий тихо хмыкнул.

— Сегодня день пугающей честности. Надо закрыть лавку, пока клиенты не привыкли.

Мирана не отвела взгляда от Никона.

— Я не вещь.

— Знаю.

— Не дощечка. Не кукла. Не лошадка, которая показывает дорогу. Не пуговица, которая стучит, если правильно назвать имя.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты сам наполовину запись в чужой книге и всё равно смотришь на других так, будто можешь вытащить из них правильную строку. Ты хочешь помочь? Хорошо. Но помощь в этом городе слишком часто начинается словами: «дай я узнаю, кем ты была до того, как сама решила, кем быть».

Никон почувствовал, как фраза попала глубже, чем он ожидал.

Саверий молчал.

Эдмар поднял голову, слушая. На лице старика было понимание человека, который однажды отдал часть имени не потому, что не ценил его, а потому, что любил семью сильнее себя. Нелла спала, но во сне крепче сжала рукав брата. Тев не проснулся.

— Ты боишься, что амулет скажет другое имя, — сказал Никон.

Мирана сразу ответила:

— Конечно боюсь.

Без бравады.

Без усмешки.

Прямо.

— Если он скажет, что я не Мирана, что тогда? Я перестану быть собой? Или ты начнёшь говорить: «это не настоящее имя, вот старое, правильное»? Я всю жизнь выживала как Мирана с Мёртвой улицы. Меня так знают проводники, торговцы, крысоловы, прачки, воры, дети под мостом и люди, которые не спрашивают лишнего. Это имя я сама удержала. Не матрона. Не храм. Не книга. Не рынок. Я. Если какая-нибудь железка на шнурке скажет, что когда-то меня звали иначе, я что — должна поклониться и поблагодарить за правду?

— Нет.

— А если там не хорошая правда? Если я была записана в приюте? Если меня тоже почти продали? Если моё имя выжило не потому, что я была хитрее, а потому, что кто-то просто ошибся в букве? Что мне с этим делать?

Никон ответил не сразу.

Он думал о прежнем Никоне Гравере. О теле, в котором очнулся. О долге, который не подписывал, но носил. О записи, которая считала его частично совпадающим: тело полное, имя полное, воля нестабильная. Он тоже жил под чужим именем. Или, точнее, под именем человека, который умер, пытаясь вырваться. И пока не знал, что будет означать полное освобождение. Станет ли он Егором снова? Останется ли Никоном? Имеет ли право вообще выбирать, если тело было чужим, долг — чужим, а борьба уже стала его собственной?