Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 282 – Евгений Ключников

— Старый приют, — сказала она наконец.

Нелла подняла голову.

— Какой?

— У Сухого канала. За бывшей прачечной. Его давно закрыли. Официально там был приют Святой Мары, потом школа ремесленных сирот, потом склад храмовых тканей, потом ничего. На улице его называли Домом ничьих.

Эдмар закрыл глаза.

Медальон в его руках звякнул.

Саверий тихо выругался.

— Почему ты не сказала раньше?

Мирана повернулась.

Лицо её было спокойным, но это спокойствие напоминало тонкий лёд над глубокой водой.

— Потому что я не знала, что это связано.

— Ты выросла там?

— Нет.

Пауза.

— Рядом.

Это «рядом» прозвучало так, что Никон понял: иногда разница между «там» и «рядом» нужна только человеку, который слишком долго пытается доказать себе, что избежал участи других.

Мирана продолжила:

— Мы жили за прачечной. Мать стирала для нижних домов, отец таскал воду, когда ещё мог ходить. Рядом был приют. Туда сводили детей без семьи, без платы, без того, кто мог прийти и кричать у ворот. Их называли ничьими. Не официально. Просто так говорили. Если ребёнка некому забрать, он ничей. Если у него нет взрослого, готового ругаться со стражей, он ничей. Если мать умерла, отец пропал, долг записан не на кого — ничей. У ничьих дети были имена, но город произносил их как временные.

Тев слушал.

Очень внимательно.

Нелла сжала его руку.

— Они исчезали? — спросил Никон.

Мирана усмехнулась.

Коротко.

Без радости.

— Дети в нижних кварталах часто исчезают. Тогда это не считалось событием. Одних брали в мастерские, других — в семьи, где требовались руки, третьих отправляли к храму за послушание, четвёртых записывали умершими зимой. Иногда говорили, что ребёнок сбежал. Иногда — что его взяла хорошая семья. Иногда — что умер от лихорадки. Никто не проверял. Если и проверял, ему показывали бумагу. Бумага всегда знала больше матерей.

Никон подумал о строках в храмовом складе.

Семейное требование отсутствует.

Так просто.

Так удобно.

Если нет семейного требования, имя можно использовать повторно. Если ребёнок ничей, никто не удержит его прежнюю связь. Если личные вещи собрать, ослепить, записать в храмовую опись, перевести через зелёный фонарь и дать новую карточку — через несколько лет даже он сам не сможет доказать, кем был. А если вещь продолжит помнить, её можно продать. Не как улику. Как носитель редкого следа.

— Дом ничьих, — сказал Саверий. — Старое место. Плохое.

— Вы знали? — спросила Мирана резко.

— Знал, что оттуда иногда приносили вещи.

— В вашу лавку?

— Не только в мою.

— Детские?

— Да.

Она посмотрела на него с такой ненавистью, что Никон невольно напрягся.

Саверий выдержал взгляд.

— Я не знал, откуда всё.

— Вы всегда не знали всё.

— Да.

— Удобно.

— Очень.

Ответ был без защиты.

Мирана отвернулась первой.

Именно это оказалось тяжелее, чем если бы она продолжила ругаться.

— Туда нельзя идти через главные ворота, — сказала она после паузы. — Если здание ещё стоит, внутри может быть ход к Сухому каналу. Оттуда можно выйти к старым водосбросам и известковым ямам. В детстве мы лазили рядом, но не внутрь. Старшие говорили, что там под полом живут дети без глаз. Теперь я понимаю, почему говорили именно так.

Слово «глаза» отозвалось в Никоне неприятным эхом.

Ослеплённые вещи.

Привязки, лишённые способности узнавать владельца.