Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 268 – Евгений Ключников

Должник передаёт.

Будто выбирает свободно.

Будто человек, у которого две дочери умирают от жара, способен торговаться с теми, кто предлагает лекарство в обмен на память.

— Три кровных лица, — сказал Никон. — Жена и две дочери?

Эдмар кивнул.

— Они выжили?

Старик долго смотрел на миниатюры.

Потом улыбнулся.

Очень слабо.

Да.

Семья выжила.

Значит, сделка сработала.

Именно это делало её страшнее. Не бесполезная жестокость. Не обман полностью. Третья рука действительно дала лекарство или деньги. Действительно спасла дом. Возможно, спасла детей. А затем забрала то, что считала достойной платой. Вещь, которую нельзя измерить обычной монетой. Память о человеке. Право говорить собственное имя. Возможность свидетельствовать.

Рынок всегда мог сказать: мы не заставляли.

Мы предложили цену.

— Он связан с Райнером Фальком, — произнёс Никон осторожно.

На этот раз не просто имя.

Полное.

Эдмар согнулся.

Горло сжалось мгновенно. Медальон дёрнулся на цепочке. Изображения внутри дрогнули, будто от внезапного ветра. Старик попытался вдохнуть, но воздух снова застрял. Красная линия на шее проступила ярче.

Никон сразу отвёл взгляд.

Саверий бросил соль на страницу Эдмара в долговой книге.

Удушье ослабло.

Старик рухнул на стол, тяжело дыша.

— Достаточно, — сказал Саверий. — Имя не произносить.

— Но нужно вытащить память, — ответил Никон.

— Не словом.

Он был прав.

Имя Райнера стало замком. Попытка произнести или услышать его рядом со стариком затягивала запрет. Значит, идти нужно не через имя. Через медальон. Через предметный след. Через эмоцию, которую договор не сумел удалить полностью, потому что память человека редко лежит в одном месте. Её можно вырезать из сознания, но она остаётся в привычке открывать медальон, в страхе, в движении пальцев, в выцветшей ткани, в семейных лицах, ради которых человек согласился забыть.

Никон посмотрел на Саверия.

— Игла.

— Нет.

— Нужен только внешний стежок.

— Ты уже резал долговую книгу. Она отозвалась половиной лавки. После этого к двери пришли два переписанных ребёнка и старик с проданной памятью. Возможно, полезно хотя бы один раз не трогать новую связь сразу.

— До третьего удара осталось мало времени.

— Именно поэтому ты не имеешь права сломаться сейчас.

Мирана от окна сказала:

— Снаружи пока стоят. Не приближаются. Похоже, хотят, чтобы мы прочли.

— Конечно хотят, — ответил Саверий. — Притащили старика не из милосердия.

— Тогда зачем читать?

Никон посмотрел на мальчика.

Тот стоял рядом с Неллой, но уже не так спокойно. После имени Райнера у него под курткой снова вспыхнул зелёный шов. Руки сжались. Он моргнул несколько раз, словно перед глазами возникла чужая картинка.

— Потому что его перепись проходит через тот же узел, — сказал Никон. — Если старик знает, как началась схема, мы поймём, что именно нужно вернуть. Грубое отсечение может стереть и старое, и новое имя. Нужна исходная дорога.

Саверий посмотрел на мальчика.

Потом на медальон.

Потом достал Иглу ложного шва.

— Только по ткани внутри медальона, — сказал он. — Не по странице. Не по коже старика. Не по цепочке. Один стежок. Если память начнёт тянуть семейные лица — останавливаешься.

Эдмар поднял голову.

Понял.

Сам вынул из медальона голубой клочок ткани.

Держал осторожно.