Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 2 – Евгений Ключников

Егор вдохнул — и тут же застонал.

Собственный голос оказался не его.

Это было первое настоящее потрясение, хотя разум ещё не успел подняться до слов. Голос был ниже, хриплее, моложе и грубее, чем должен был быть. В нём не было привычной интонации Егора Воронцова, не было его усталой городской вялости, не было того тембра, который он слышал всю жизнь изнутри черепа. Вместо него из горла вырвался чужой болезненный звук — жалкий, сорванный, почти щенячий. Егор попытался пошевелиться и обнаружил, что лежит лицом вниз на холодном полу. Под щекой была не паркетная доска, не ламинат, не ковёр, а неровные, шершавые, липковатые доски, пропитанные десятками лет грязи. В щель между ними забилась пыль, мелкие осколки стекла и что-то, похожее на высохшие семена. Или зубы. Егор пока не был уверен и отчаянно не хотел уточнять.

Он попытался поднять голову, но мир качнулся так резко, что желудок сжался, а в глазах вспыхнули мутные пятна. В висках ударила боль. Не та, привычная, после бессонной ночи или дешёвого алкоголя, а глубокая, мясная, будто череп недавно приняли за глиняный кувшин и попытались проверить, насколько звонко он треснет. Рот был разбит. Губа распухла. На языке чувствовался металлический вкус крови. Рёбра ныли. Спина отзывалась тупым огнём при каждом вдохе. Запястья саднило так, словно их долго держали связанными грубой верёвкой. Егор зажмурился, пытаясь собрать мысли в хоть какое-то подобие человеческого порядка, но вместо порядка пришла одна короткая и совершенно бессмысленная фраза:

Я умер.

Фраза была простой, как удар кулаком в стол. Он помнил потолок. Помнил трещину. Помнил чай на полу. Помнил ту последнюю, унизительную мысль про ламинат. Он помнил, как тело стало тяжёлым и как что-то внутри сдалось, перестав бороться. Это была не потеря сознания. Не обморок. Не сон. Он умер — в этом не было сомнения.

Но теперь он лежал на грязном полу, чувствовал боль, нюхал мерзкий воздух и дышал чужим горлом.

Егор с трудом перевернулся на спину. Потолок над ним оказался совсем другим: низкий, закопчённый, с грубыми балками, на которых висели связки трав, железные цепочки, засушенные лапки каких-то мелких зверьков, пучки перьев, кривые ключи и несколько мутных стеклянных шаров, внутри которых вяло перекатывался сероватый дым. Между балками тянулась паутина, настолько плотная, будто пауки здесь не ловили мух, а строили собственную администрацию. Где-то неподалёку потрескивал огонь. Горела свеча или лампа. От этого света стены казались не освещёнными, а больными: жёлтые пятна дрожали на полках, на шкафах, на кучах предметов, наваленных в таком беспорядке, который мог быть либо полной нищетой, либо очень древней системой, понятной только её создателю.

Егор моргнул. Потом ещё раз.

Перед ним была лавка.

Не современный антикварный магазин с вежливой пылью, полированными витринами и табличкой «руками не трогать», а настоящая лавка старьёвщика — тесная, тёмная, набитая вещами до удушья. Всё здесь давило. Полки поднимались до потолка и прогибались под тяжестью коробок, книг, бутылей, свёртков, подсвечников, черепков, заржавленных замков, облезлых кукол, потускневших зеркал, медных чаш, ножей, перчаток, масок, старых башмаков, высохших букетов, костяных гребней, стеклянных глаз и рамок без портретов. На крючьях висели цепочки, амулеты, связки ключей, кожаные ремни, полосы ткани с вышитыми знаками и несколько предметов, назначение которых Егор не хотел понимать. За прилавком громоздилась железная клетка с пустой жердочкой внутри. На стене, в кривой раме, висело большое зеркало, но отражало оно не лавку, а будто бы ту же лавку, только глубже, темнее и с кем-то стоящим за спиной, хотя за спиной, если верить реальному пространству, никого не было.