Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 18 – Евгений Ключников

— Три ночи оно лежало в моём сейфе. В первую сторож жаловался, что слышал дыхание. Во вторую у подмастерья пошла кровь из носа, пока он спал в соседней комнате. В третью я проснулся от того, что стою возле сейфа и пытаюсь открыть его зубами.

Саверий поднял бровь.

— Зубами?

— Ключа под рукой не было.

— Трогательно. Вещь тянет к себе.

— Вещь хочет владельца, — сказал Борх. — Или горло. Я не разобрал.

— И ты принёс её мне. Дружба наша крепнет с годами.

— Ты берёшь то, от чего другие отказываются.

— Не всё, Борх. Даже у помойной ямы есть понятия о вкусе.

Борх усмехнулся, но смех вышел коротким.

— Оценишь — получишь долю, если продашь.

— Какая щедрость. Обычно ты предлагаешь долю только тем, кого собираешься закопать до расчёта.

— Не паясничай, Грош.

— А ты не тащи ко мне мёртвый товар без предупреждения.

Они снова замолчали.

Никон смотрел на сумку.

Она была маленькая, из грубой коричневой кожи, стянутая шнурком. Никаких печатей. Никакого сияния. Никакой очевидной угрозы. Именно это и пугало. Чёрная коробка Равена хотя бы выглядела как предмет, которому положено быть опасным. Эта сумка могла лежать на любом рынке рядом с пуговицами, медяками и сломанными пряжками. Дешёвая, потёртая, неприметная. То есть идеальная для того, чтобы убить человека, который решит сэкономить на осторожности.

Саверий достал щипцы.

Борх хмыкнул.

— Боишься?

— Живу долго, потому что путаю страх с бухгалтерией. Никон, запись.

Перо в руке Никона дёрнулось.

— Имя владельца? — спросил он тихо.

Борх посмотрел на него. Саверий тоже.

Никон понял, что снова сказал лишнее. Но вопрос был правильным. Вчера он записывал всё по форме. Если предмет принадлежал умершему мяснику, имя владельца имело значение. В этом мире имена, похоже, значили гораздо больше, чем в его прежнем.

Саверий неожиданно не ударил его словом. Только прищурился.

— Пиши: предмет принесён Борхом Триммом, прежний владелец предположительно Хендрик Ремм, резник с Нижнего склона.

— Не предположительно, — сказал Борх. — Его кольцо.

— Ты видел, как он его носил?

— Нет.

— Значит, предположительно.

Никон записал. Хендрик Ремм. Резник. Нижний склон. Предмет: кольцо, материал неизвестен, поступило в кожаной сумке, признаки ночной активности, возможное воздействие на дыхание и волю.

Саверий щипцами развязал шнурок и вытряхнул содержимое на железную тарелку.

Кольцо звякнуло.

Оно действительно выглядело дешёвым. Даже разочаровывающе дешёвым после всех разговоров. Тусклый металл, то ли серебро низкой пробы, то ли посеревшая сталь с серебряным налётом. Широкий обод, грубая гравировка по краю, в которой Никон не сразу различил узор: маленькие сцепленные крючья или зубы. Камня не было. Внутренняя сторона кольца потемнела. Если бы не история Борха, такую вещь можно было бы принять за старый мужской перстень, вынутый из грязного ящика на рынке. Ни мистического свечения, ни шёпота, ни холода. Просто кольцо.

И всё-таки Никон почувствовал, как горло само сжалось.

Не сильно. Едва заметно. Как бывает, когда воротник слишком тесен.

Саверий посыпал тарелку солью. Соль не почернела. Он поднёс серебряную иглу. Игла не согнулась. Капнул на край тарелки чем-то прозрачным из маленькой склянки. Жидкость не задымилась. Борх смотрел мрачно, но с явным удовлетворением человека, который надеялся, что предмет окажется менее опасным, чем казалось.