Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 168 – Евгений Ключников

Именно здесь Никон впервые почувствовал, как город обращается с мёртвыми так же, как Саверий с хламом.

Сортирует.

Именные. Безымянные. Казнённые. Неопознанные. Опасные. Сожжённые. Переданные. Отказанные. Хранящиеся. Запечатанные.

Смерть не отменяла бюрократию. Она делала её окончательной.

Они прошли мимо боковой часовни, где на каменных плитах лежали вещи: ремни, чашки, ножны, пуговицы, шапки, маленькие кошельки, сломанные пряжки, молитвенные жетоны, детские башмаки, иглы, кольца. Никон не смотрел. Точнее, старался не смотреть. После уровня второго каждая вещь могла раскрыться глубже, чем нужно, а здесь таких вещей были сотни. Слишком много чужих смертей для одного взгляда.

Но сапоги в ящике стучали.

Тихо.

Мокро.

В такт шагам.

Сестра Эльза привела их не в главное хранилище, а в архивную комнату. Узкую, длинную, без окон, со стенами, заставленными шкафами. Воздух пах сухой кожей, пеплом, железом и старой бумагой. На столе стояла лампа с мутным стеклом. Возле неё — большая книга, уже открытая на нужном разделе.

— Описей несколько, — сказала Эльза. — Казнённые. Вещи казнённых. Тела, не принятые семьями. Тела, переданные для безымянного погребения. Предметы, признанные опасными. Предметы, уничтоженные. Если имя, которое вы ищете, здесь есть, оно может быть не в одной книге.

— Мы ищем именно это, — сказал Никон.

Эльза посмотрела на него.

— Дважды умершего?

Он не ответил.

Она поняла.

— Кто вам сказал такую формулировку?

— Человек, который боится, — сказал Никон. — И предметы, которые не умеют бояться так же.

Сестра Эльза впервые посмотрела на него не как на долгового писаря, а как на источник проблемы. Не обязательно враждебно. Но холодно.

— Вещи умеют бояться, юноша. Просто их страх часто выглядит как проклятие для живых.

Эта фраза неожиданно зацепила Никона. Он хотел бы записать её в заметки, но сейчас было не время.

Эльза открыла первую книгу.

— Райнер Фальк, — сказала она, всё-таки произнеся имя полностью.

Сапоги в ящике стукнули.

Мокрый след проступил на храмовой ткани, в которую был завёрнут ящик.

Эльза заметила.

— Не любит имя.

— Или слишком хорошо помнит, — сказал Саверий.

Поиск начался.

В храмовых книгах писали иначе, чем в лавке. Почерк был строгий, почти безличный. Ни эмоций, ни торговых сокращений, ни Савериевых ядовитых пометок на полях. Только дата, имя, статус, основание, предметы, состояние тела, решение. Именно эта сухость делала записи страшнее. Человека можно было повесить, сжечь, передать, отказать, запечатать — и всё это помещалось в одну строку, если писарь знал форму.

Сестра Эльза нашла первую запись через несколько минут.

— Райнер Фальк, — прочла она. — Стражник нижнего караула. Казнён по приговору городского суда за содействие побегу осуждённого, хищение ключей и ложное свидетельство. Дата… — она назвала число, которое Никону ничего не сказало, но Саверий резко поднял глаза. — Способ: повешение. Личные вещи: ремень, сапоги, медная пряжка, служебный жетон, записная дощечка. Тело принято храмом. Семья не явилась. Вещи частично в хранилище казнённых, частично уничтожены.

Сапоги стукнули.

Никон почувствовал холод.

— Сапоги, — сказал он.

Эльза посмотрела в строку.

— Здесь указаны сапоги.

Саверий медленно повернулся к ящику.

— Значит, наши сапоги могли быть его.