Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 126 – Евгений Ключников

Он выдернул руку.

Саверий прищурился.

— Что?

Никон смотрел на ладонь с ужасом и восхищением одновременно.

— Я прочитал след.

— Какой след?

— На себе.

Грош застыл.

— Повтори.

— Я увидел… не предмет. След от контакта. Строку. Игла вдовы. Остаточное влияние. Распознавание скрытого шва усилено. Риск — ответная заметность для тканевых свидетелей.

Саверий медленно сел на табурет по другую сторону стола. Это уже второй раз за последние сутки он садился слишком резко для человека, который обычно предпочитал стоять над ситуацией.

— Значит, меняется, — сказал он.

— Что именно?

— Твоё Чтение. Или то, что ты называешь в своей голове системой, хотя каждый раз делаешь вид, что слово случайное.

Никон промолчал.

— Раньше ты видел вещи, — продолжил Саверий. — Название, след, порчу, условие. Иногда функцию. Теперь видишь остаточное влияние на себе. Это плохо.

— Почему сразу плохо?

— Потому что всё, что делает тебя полезнее, делает тебя дороже. А всё, что делает тебя дороже, привлекает тех, кто любит дорогие вещи без хозяина.

— У меня есть хозяин, — сказал Никон сухо.

— Не успокаивайся. Вельмарк полон людей, которые считают, что чужой хозяин — это просто посредник с завышенной ценой.

Он отпустил руку Никона и задумался.

— Ещё раз. Только медленно. Ты видел «остаточное влияние»?

— Да.

— Значит, контакты не просто оставляют следы, они складываются.

— Похоже.

— Усиливают определённые виды восприятия.

— Похоже.

— И повышают заметность для подобных предметов.

Никон вспомнил утреннее имя.

Никон.

— Да, — сказал он. — Возможно, поэтому меня позвали.

Саверий тихо выругался.

— Вещи начали видеть тебя как пригодного собеседника.

— Звучит почти лестно.

— Это потому что ты идиот. Для проклятой вещи «собеседник» часто значит «дверь, носитель, корм, ключ, свидетель или ближайшее мясо с ушами». Выбирай, что приятнее.

Никон хотел ответить привычной язвительностью, но не смог. Потому что Саверий был прав. Если раньше он прикасался к вещам взглядом, то теперь некоторые из них могли тянуться в ответ. Не обязательно сознательно. Не так, как человек. Но достаточно, чтобы позвать. Достаточно, чтобы отметить. Достаточно, чтобы однажды не ждать его взгляда, а самим войти в него через имя.

— Нужно понять, что изменилось, — сказал он.

— Нужно запереть тебя в подвале и кормить через щель, пока не поймём, кто в сером плаще стоял у перчаточника.

— Это рабочий план?

— Один из лучших, если не учитывать твою склонность портить замки вопросами.

— Саверий.

Грош посмотрел на него.

— Я должен понять, что умею. Иначе умру от того, чего не понимаю.

— Люди часто умирают именно в процессе понимания.

— Но некоторые выживают потому, что поняли вовремя.

Саверий молчал. Потом встал и подошёл к сейфу.

— Одну вещь, — сказал он. — Одну. Под моим контролем. И не реликвию.

— Какую?

Он открыл сейф, достал футляр с иглой вдовы и положил на прилавок. Потом рядом — глиняный горшочек с кольцом мясника. Потом свёрток с меткой медальона Фольц, не сам медальон, а следовая лента, оставшаяся после временной печати. Три предмета. Три разных типа. Инструмент. Сосуд вины. Хранилище памяти.

— Будем смотреть по очереди? — спросил Никон.

— Нет. Будем смотреть, как ты смотришь. Разница важна.

Саверий расставил предметы на чёрной ткани, отделяя их тонкими полосками соли. На этот раз он не велел Никону брать их в руки. Даже не разрешил смотреть прямо. Лишь сесть напротив, положить ладони на стол и сосредоточиться на ощущении границы. Это слово — граница — с каждым днём становилось важнее. Не открыть. Не сорвать. Не влезть. Увидеть край.