Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 331 – Евгений Ключников

Ася долго смотрела на эту фразу.

Вы.

Не ты.

Вы — потому что теперь Ася для Миланы была не просто сестрой. Часть другой стороны. Той, где есть Дамир, Ставицкая, Грановский, документы, охрана, право говорить. Милана просила защиту у той, кого сама отправила в чужую клетку.

Жалость снова шевельнулась.

Но жалость не отменила последствий.

Ася написала:

“Защиту решает адвокат. Правду решаешь ты. Быстро”.

Ответ пришёл почти сразу.

И с ним — номер. Время звонков. Скрин переписки. Адрес, который Милана передала. И имя, которое она, кажется, не должна была знать полностью, но запомнила из одного голосового:

“Мельников”.

Мельников с зелёной папкой.

Финансовый директор Кравцова. Бывший юрисконсульт связанной структуры. Человек, который сбежал при виде Дамира и Аси в бизнес-центре.

Ася отправила всё Дамиру.

На этот раз он не ответил словами.

Через минуту пришёл только знак, что сообщение прочитано.

А потом:

“Нашли направление. Держись рядом со Ставицкой. И, Ася... спасибо”.

Она смотрела на это “спасибо” и понимала: до прощения ещё далеко. До возвращения — тем более. Но союз без кольца уже работал. Больно, неровно, через предательство Миланы, через похищение Веры, через Кравцова, который решил, что может покупать память, людей и страх.

Где-то сейчас Вера была в чужих руках.

И это изменило всё.

Потому что до этого они собирали правду о мёртвых.

Теперь нужно было успеть спасти живую.

Дамир перестал отвечать на сообщения через десять минут после того, как Милана прислала имя Мельникова.

Сначала Ася решила, что это нормально. Не в бытовом смысле — в их новой, опасной нормальности, где молчание иногда означало не холод, а действие. Он прочитал. Получил направление. Передал Грановскому. Поехал. Возможно, говорил с Артемом, с Веринскими источниками, с кем-то из охранного контура, с теми людьми, которых Ася не знала и не хотела знать по именам, потому что имена превращают чужую угрозу в слишком реальную. В первые минуты она даже заставила себя не тревожиться. Они договорились: без скрытых ходов, без самовольных решений, без превращения её в женщину, которую снова ставят за дверь. Но между договориться и выполнить всегда лежало самое трудное — характер.

А характер у Дамира Воронцова был не просто трудным.

Он был раненым.

А раненые люди иногда бегут не туда, где правильно, а туда, где боль громче.

Через пятнадцать минут Грановский прислал короткое: “Мельников исчез из офиса. Телефон выключен. По платежам и старым пропускам проверяем две локации. Дамир Сергеевич на связи, но в состоянии, близком к неблагоприятному”.

Ася перечитала последнюю фразу дважды.

“В состоянии, близком к неблагоприятному”.

Она даже в другой ситуации оценила бы чудовищную юридическую сдержанность формулировки. Неблагоприятное состояние Дамира — это, вероятно, когда у обычных людей уже эвакуируют здание, вызывают полицию и начинают вспоминать молитвы. Сейчас шутить не хотелось.

Она набрала Дамира.

Он не ответил.

Позвонила ещё раз.

Не ответил.

Третий раз — сбросил.

И вот тогда в груди стало холодно.

Не от обиды. Обидой тут даже не пахло. Это было узнавание старого сценария, который они с таким трудом пытались разорвать. Дамир получил удар по живому: Веру похитили из-за информации, которую сдала Милана, а Милана сдала её потому, что вся их война стала слишком публичной, слишком близкой, слишком женской, слишком личной. Вера была прошлым, долгом, свидетелем, человеком, который наконец вернулся с информацией вместо оправданий. Ася была под угрозой — Кравцов уже заходил к ней через память матери, люди Кравцова добрались до Веры, следующий ход мог быть куда угодно. Дамир видел не операцию. Он видел повторение.