Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 278 – Евгений Ключников

Это было больно.

Потому что Ася никогда не узнает Дамира до Рустама. Того, кто, возможно, спорил легче, смеялся громче, верил себе больше, не проверял каждую дверь на выход, не просил разрешения коснуться с такой осторожностью, будто любовь может стать уликой. Вера знала этого Дамира. Или почти знала. И часть Аси хотела ненавидеть её за это.

Но другая часть вдруг поняла: она любит — нет, не произносить ещё, не сейчас, не в этой комнате, — она выбирает не миф о нём до катастрофы. Не того чистого, лёгкого, восстановленного наследника, которого можно было бы представить, если стереть боль. Она выбирает человека, который выжил после собственной катастрофы. Сломанного местами. Резкого. Невыносимого. Ошибающегося, учащегося, способного превращать заботу в юридическую мину и потом отзывать документ, потому что услышал. Человека, который не стал прежним, но перестал быть только руиной.

Вера была зеркалом.

Не соперницей. Или не только соперницей в старом, женском, болезненном смысле. Она показывала, каким Дамир был до того, как мир назвал его Отморозком. И тем самым позволяла Асе увидеть: её чувство не строится на попытке вернуть ему прошлое. Она не хочет воскресить прежнего Дамира. Она хочет идти рядом с нынешним — если он даст ей не быть вещью в его защите и не станет сам превращаться в тень брата.

— Климов мог знать, кто следил за мамой, — сказала Ася, возвращая себя в разговор.

— Да, — ответила Вера. — И мог знать, кто назначил вторую встречу Рустаму в день аварии.

Дамир резко посмотрел на неё.

— У тебя есть связь с Климовым?

— Нет. Но есть место, где он мог оставить след. У его сестры была квартира в старом районе у вокзала. После исчезновения Климова она переехала, но квартиру не продала. Формально там сейчас никто не живёт. Три дня назад туда приходил человек. Мой источник видел движение по старому коммунальному счету: кто-то оплатил долг наличными через терминал.

— Ты проверяла квартиру?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не самоубийца. И потому что если туда пойдёт журналистка с камерой, след закроют. Если туда пойдёт Дамир Воронцов, след, возможно, попробует убежать. А если туда пойдёт юрист с официальным запросом, след успеет исчезнуть.

— Значит? — спросила Ася.

Вера посмотрела на неё.

— Значит, туда должен пойти человек, которого не считают главным игроком.

Дамир сразу сказал:

— Нет.

Ася повернулась к нему.

— Она ещё не сказала кто.

— Сказала.

— Нет. Она посмотрела на меня.

— Именно.

Вера подняла руки.

— Я не предлагаю Асе идти туда одной. Я предлагаю использовать её как контакт. Климов, если жив, скорее поверит дочери Елены, чем Дамиру. Для него Дамир — риск. Для него Воронцовы тогда были второй стороной войны. А Елена Андреевна, возможно, была человеком, которого он пытался защитить.

— Слишком много “если”, — сказал Дамир.

— В нашей работе всё начинается с “если”.

— В нашей работе люди умирают после “если”.

— Да, — спокойно сказала Вера. — Поэтому я пришла не к тебе одному.

Тишина.

Вера выдержала взгляд Дамира. И впервые за всё время Ася увидела между ними не старую близость, а старое равенство. Она не боялась его злости так, как боялись Кравцов или Дубинин. Не потому, что не понимала опасности. Потому что знала: за этой злостью стоит не власть над ней, а боль, с которой она когда-то не справилась и за которую теперь, возможно, пытается заплатить.