Книга Игра в измену, страница 25 – Мари Соль

А Ванька, склонившись над настольной игрой, пытается вникнуть.

Я крепко сжимаю ручки сумочки. И, чеканя каждое слово, говорю:

— Людмила, можно тебя… на секундочку?

Облизнув губы, Люда встаёт. Я уже и забыла, какая она… Неподъёмная! Кое-как выбравшись из-за стола, она подходит ко мне. Я кошу глазами в сторону. Она опасливо смотрит на близнецов.

— Мы сейчас, малыши! Посидите здесь! — говорю, — Только никуда не уходите, поняли?

Оба кивают. Ванька возвращается к игре, а Машка подозрительно смотрит на нас, когда мы удаляемся.

Рядом с Людмилой я всегда ощущала себя букашкой. Что в её внешности есть красивого, так это глаза и волосы. Первые, тёмного цвета, огромные и очень выразительные. Так, что никакую эмоцию не спрячешь надолго!

А вторые настолько густые, что конская грива и то не сравнится.

Когда отходим на приличное расстояние. Но такое, чтобы дети были в поле зрения, я нападаю:

— Какого чёрта ты сюда пришла?

Люся кусает губу и отводит глаза:

— Простите, Анна Аркадьевна…

— Ты не имеешь права сюда приходить, поняла? — я дышу, словно загнанный зверь. И готова убить её прямо сейчас. Если бы Машка сюда не смотрела…

— Я просто хотела…

— Что ты хотела? — рычу, — Ты добьёшься того, что я установлю судебный запрет для тебя! И ты на метр к детям моим не подойдёшь, уяснила?

Я вижу, какую боль причиняют ей мои слова. Но, кажется, этого мало…

— Или ты хочешь, чтобы я рассказала им правду? О вас с моим мужем?

Люся заметно бледнеет, подбородок опять начинает дрожать:

— К-какую правду?

— Какую? Обыкновенную! — напираю, хотя с моим ростом и телосложением трудно быть лидером в этой игре, — Расскажу им, что их обожаемая нянечка соблазнила отца. И теперь мама с папой разводятся.

От высказанной правды, у меня и самой мурашки бегут по коже. Что будет, если прямо вот так, слово в слово, сказать детям это? Ну, Макс ещё переварит. Он взрослый! А Ванька с Машутой? Особенно, Машка, конечно.

Уж, если она так нервно перенесла «отъезд» Люси, то предательство Люси, безо всяких кавычек, вообще не переживёт.

— Вы не станете…, - с ужасом в глазах шепчет домработница.

Я усмехаюсь и сцепляю руки на груди:

— Что? Страшно? Что дети узнают тебя настоящую?

— Им будет больно, не надо! — мучительно стонет она.

— А когда ты делала это с ним, на ковре, ты не думала о том, что им будет больно? — выплёскиваю я накопившийся гнев, — Ты не думала, что причиняешь им боль, когда занималась сексом с их отцом, в их же доме? Нет? Не думала? Зато теперь! Вы посмотрите, какая забота о детях!

Я всплёскиваю руками, и сумочка падает. Я подбираю, и, отряхнув, водружаю на плечо:

— Я даю тебе шанс самоустраниться, — тычу пальцем в неё, — Придумай любую легенду на свой вкус! Скажи, что ты уезжаешь далеко и навсегда. Или скажи, что ты больна смертельно и умираешь. Что угодно! А лучше всего, уезжай действительно. Чтобы духу твоего не было, ни в этом детском саду, ни поблизости нашего дома.

Она уже не сдерживает слёз. Те просто текут по мясистым щекам. Всегда румяные, сейчас они как восковые.

А мне вот плакать не хочется. У меня настоящий взрыв адреналина…

— И уясни для себя, что это ты всё разрушила! — добавляю, — Не я! Это только твоя вина, Люда! Ты меня предала. Ты их предала, — тычу в детей, — И ради чего? Ради секса? И ладно бы, ты мне сказала, что любишь его…