Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 7 – Данна Леднива

— Почему не ужинает?

— Сказал, не голодный.

Я иду к его комнате. Стучу.

— Кирилл, открой.

Тишина. Потом звук — он выключает что-то. Дверь открывается. Он стоит в проёме в домашней футболке, волосы взъерошены. За его спиной — монитор, светящийся синим.

— Что случилось?

— Ничего.

Я вхожу в комнату. Смотрю на стол. На столе — рюкзак расстёгнут, тетради вывалены. Я беру верхнюю — алгебра. Открываю.

На форзаце — красная двойка. Контрольная. Дата — вчера.

Я смотрю на эту двойку. Потом на Кирилла. Он стоит, опустив руки. Не смотрит на меня.

— Ты не сказал.

— А что говорить?

— Кирилл. — Я делаю голос ровным. Это мой голос для трудных разговоров — ровный, без эмоций, как у хирурга перед операцией. — Ты получил двойку. Ты не сказал. Это две проблемы. Какая из них хуже?

Он пожимает плечами.

— Не знаю.

— Подумай.

Молчание. Я листаю тетрадь. Задачи решены кое-как, с ошибками в каждом втором действии. Это не «не понял». Это «не старался».

— Ты списал?

— Нет.

— Ты не решил?

— Не успел.

— Почему?

— Не знаю.

Я закрываю тетрадь. Кладу на стол. Смотрю на него.

— Кирилл, мы с тобой договаривались. Тройки — это допустимо. Двойки — это недопустимо. Что происходит?

Он молчит. Я жду.

— Ничего не происходит.

— Ты не можешь сказать «ничего», когда у тебя двойка за контрольную. Что-то происходит. Ты не понимаешь материал? Тебе нужна помощь? Репетитор?

— Мне не нужен репетитор.

— Тогда что?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. В его глазах — не страх, не вина. Что-то другое. Усталость? Злость? Я не могу разобрать.

— Мам, тебе какая разница?

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не сердце — что-то рядом. Как будто кто-то сжал кулак в груди.

— Какая разница? — повторяю я. — Ты мой сын. Мне не может быть всё равно.

— Тебе не может быть всё равно, — говорит он тихо. — Но тебя нет. Тебя нет дома, когда я прихожу из школы. Тебя нет, когда я делаю уроки. Тебя нет, когда у меня проблемы. Ты появляешься вечером, проверяешь оценки, ругаешься, и исчезаешь в своём кабинете. Папа — он только приходит спать. Какая вам разница, что у меня?

Я стою. Смотрю на него. Он смотрит на меня.

Внутри — тишина. Абсолютная, звенящая тишина. И в этой тишине — укол. Резкий, короткий, как укол иглы. Он говорит правду. Я знаю, что он говорит правду. Я знаю, что меня нет. Я знаю, что Олега тоже нет. Мы оба — есть, но нас нет.

Но я не могу это признать. Не сейчас. Не ему. Не в свои сорок один, когда я замдиректора департамента, когда у меня три проекта и одиннадцать подчинённых, когда я не имею права признать, что мой сын прав.

Я делаю вдох. Выдыхаю.

— Кирилл, — говорю я ровно. — Я понимаю, что ты злишься. Но это не excuse. Двойка — это факт. Твои чувства — это отдельная тема. Давай разделим.

Он смотрит на меня. Уголок его рта дёргается — не усмешка, что-то ближе к гримасе.

— Разделим, — повторяет он. — Конечно.

— Твой телефон, — говорю я. — До конца четверти. Если исправишь на четвёрку — верну. Если нет — на полгода.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты не можешь.

— Могу. Я твой опекун.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Хорошо. — Он протягивает руку. — Забирай.

Я беру телефон. Он тяжёлый, в чехле с каким-то аниме-персонажем — я даже не знаю, кто это. Я кладу его в карман.

— Завтра — репетитор. Я найду. В субботу — первый урок.