Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 27 – Данна Леднива

— Пойдём, — говорю я. — Нам нужно оформить документы.

Мы идём к участковому. Она задаёт ему вопросы, он отвечает, коротко, односложно, без эмоций, как робот, как человек, который уже всё решил, который уже всё обдумал, который уже не верит, что что-то можно изменить, и я сижу рядом, и слушаю, и не вмешиваюсь, потому что я не знаю, что сказать, не знаю, как защитить его, не знаю, как сделать так, чтобы он понял, чтобы он раскаялся, чтобы он изменился, и я думаю, что я плохая мать, что я не справилась, что я не смогла, что я потеряла его, что он уже не мой, что он уже чужой, что он уже живёт свою жизнь, в которой меня нет, в которой отца нет, в которой есть только он сам, и его злость, и его боль, и его одиночество.

Документы оформлены. Мы выходим из отделения. На улице дождь, холодный, ноябрьский, и я иду к машине, и Кирилл идёт рядом, молча, с руками в карманах, с опущенной головой, и я думаю, что мы похожи, что мы оба устали, что мы оба не знаем, что делать, что мы оба хотим, чтобы всё это закончилось, чтобы мы могли вернуться домой, закрыться в своих комнатах, забыть, что это было, что это случилось, что это коснулось нас.

Я сажусь за руль. Кирилл садится рядом. Я завожу двигатель. Еду.

Молчание. Долгое, тяжёлое, давящее, как воздух перед грозой, как тишина перед ударом, как то молчание, которое бывает, когда два человека сидят рядом, и оба знают, что нужно сказать, но никто не говорит, потому что боятся, боятся того, что будет сказано, боятся того, что будет услышано, боятся того, что всё изменится, что всё рухнет, что всё кончится.

И потом Кирилл говорит.

— Где папа?

Я смотрю на дорогу. Дождь бьёт по лобовому стеклу, дворники работают, раз, два, раз, два, и я думаю, что не хочу отвечать, что не хочу говорить, что не хочу объяснять, что хочу, чтобы он просто замолчал, чтобы мы просто доехали, чтобы я просто отвезла его домой, чтобы он просто закрылся в своей комнате, чтобы я просто ушла в свою, чтобы мы просто пережили этот день, эту ночь, это утро, и чтобы всё вернулось на круги своя, чтобы всё стало, как было, чтобы всё работало, чтобы всё функционировало, чтобы всё было нормально.

Но я отвечаю.

— Папа работает.

И Кирилл смеётся. Коротко, зло, без веселья, как смеются люди, которые устали, которые не верят, которые потеряли надежду, и он говорит:

— Он работает с ней? С этой в очках?

Я резко торможу.

Машина визжит тормозами, меня бросает вперёд, ремень безопасности впивается в грудь, и я держу руль, и смотрю вперёд, и не дышу, и внутри тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и смотришь на то, что осталось, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь.

Я поворачиваю голову. Смотрю на Кирилла.

Он смотрит на меня. И в его глазах не удивление, не страх, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты долго нёс тяжёлый груз, и наконец, сбросил его, и тебе легче, но ты не радуешься, потому что ты устал, потому что ты измотан, потому что ты потратил все силы на то, чтобы нести этот груз, и теперь у тебя нет сил на радость, нет сил на облегчение, нет сил на что-либо, кроме пустоты, кроме тишины, кроме покоя, который приходит после боли.