Книга Другая сторона Элис, страница 47 – Кристен Леро

У неё была одна, старая, с голубой эмалью в форме маленькой птицы — я помнила её на зимнем пальто сколько себя помнила.

Я рассматривала витрину дольше чем нужно.

Потом показала на небольшую ветку — серебро, крошечные белые камни вдоль каждого изгиба, аккуратная, спокойная, без лишнего блеска. Такую, чтобы мама действительно надела, а не убрала в шкатулку из вежливости.

Продавец назвал цену.

Я достала купюры — хрустящие, ровные, из конверта, который Корелли оставлял на моём столе раз в неделю, молча, без объяснений, как будто это была статья расходов в бюджете, которую незачем комментировать — и положила на стекло.

На улице я остановилась у витрины с пакетом в руке.

Снег падал медленно.

На Стейт-стрит уже было шумно — рождественская толпа, женщины с покупками, дети, запах каштанов от жаровни на углу. Всё вокруг двигалось и я стояла в этом движении неподвижно.

Одна жизнь платит за другую. Его деньги в моих руках покупают маме серебряную ветку, которую та наденет на рождественскую службу, не зная откуда они. Я давно перестала притворяться будто это не так. Только иногда — в таких вот тихих точных моментах — позволяла себе заметить.

Я убрала пакет в сумку и пошла к машине.

Кондитерская на Мичиган-авеню попалась мне по дороге.

Я не планировала останавливаться. Просто боковым зрением поймала запотевшее стекло витрины, тёплый янтарный свет внутри — и нога сама нажала на тормоз. Я сидела в машине секунду, потом две. Потом вышла.

Внутри пахло ванилью, горьким шоколадом и горячим кофе. Маленький зал, шесть столиков, рождественский венок над кассой. За стеклом витрины маленькие эклеры, засахаренные апельсиновые корки, шоколадные трюфели в серебряных гнёздах, и печенье. Рядами, аккуратно, в бумажных пакетиках с наклейками.

Я смотрела на витрину и не знала, что хочу взять. Это само по себе было странно.

— Вам помочь? — спросила девушка за стойкой.

— Миндальное. — Рот ответил быстрее головы.

— В шоколаде?

— Да.

— Сколько?

Я посчитала в уме. Остановилась на трёх. Не знала почему именно три. Попросила завязать бордовой лентой.

Вышла на улицу с плоской коробкой в руках.

И только тогда поняла зачем зашла.

Снег припорошил рукав пальто. Я стояла у витрины кондитерской и думала о том, что надеюсь, что ему понравится. Просто. Без расчёта.

Надеюсь, что понравится — и всё.

Маленькая мысль. Совершенно необязательная. Именно поэтому она остановила меня сильнее, чем всё остальное за этот день.

Я убрала коробку в сумку и поехала к маме.

Дом на Норт-Сайде не менялся. Те же кирпичные ступени, та же дверь с облупившейся краской на нижней панели, тот же запах мастики и чьей-то стряпни в подъезде. Я поднималась по этой лестнице двадцать лет — сначала очень маленькими шагами, потом обычными. Теперь медленно и внимательно, как будто хотела запомнить каждую ступеньку.

Мама открыла быстро — значит ждала, слышала шаги ещё с лестницы. Стояла в дверях и смотрела на меня со странным выражением в глазах.

Не тревога и не радость. Что-то сложнее.

Потом отступила, пропуская внутрь.

— Ты подстриглась, — сказала она когда прошли в прихожую.

— Совсем немного. Ещё в октябре.

— Нет. — Она покачала головой. — Не поэтому.

Я сняла пальто и повесила на старую вешалку — деревянная, тёмная, с медными крючками, один из них немного погнут. Прошла за ней на кухню.