Книга Развод: Проживу без тебя!, страница 100 – Зина Зиночкина

Она открыла её.

Внутри не было вульгарных, кричащих бриллиантов, которыми пытаются откупиться от вины. Там лежало лаконичное, тяжелое кольцо из белого золота. А на его внутренней, гладкой стороне была сделана искусная гравировка — крошечная веточка ландыша.

Слезы, которые она сдерживала с момента входа в комнату, наконец-то сорвались с её ресниц, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Я знаю, что теперь ты можешь купить себе всё сама, — мой голос прозвучал глухо, заполняя собой звенящую тишину кабинета. — Знаю, что тебе не нужен спаситель. Ты сама вытащила себя из ада. И я не предлагаю тебе спрятаться за моей спиной.

Я шагнул к ней и взял её лицо в свои жесткие ладони, большими пальцами стирая слезы.

— Мне не нужна кухарка, Варя. Мне не нужна домработница или удобная тень, ждущая меня у окна. Мне нужен соратник. Женщина, с которой я буду стоять спина к спине.

Её губы приоткрылись, она смотрела на меня так, словно я только что произнес заклинание, снимающее все её проклятия.

— Выходи за меня, Варвара, — твердо сказал я. — Оставь фамилию Зимина тем, кто сейчас гниет в камере. Давай строить этот мир вместе. Как Ландышевы.

Она всхлипнула — громко, искренне, по-детски. А затем быстро, словно боясь, что это видение растворится, достала кольцо из коробочки и вложила его в мои пальцы.

Я надел белый металл на её безымянный палец. Он сел идеально, перекрывая собой ту самую бледную, мертвую полоску кожи, оставшуюся от прошлой жизни.

— Да, — выдохнула она, обвивая руками мою шею, прижимаясь так крепко, что я почувствовал сумасшедший стук её сердца под свитером. — Да, Артур. Тысячу раз да.

Я подхватил её, отрывая от пола, и впился в её губы поцелуем — долгим, властным и невероятно нежным. В нем была клятва, которую не записывают в ЗАГСах. В нем была уверенность, что этот дом больше никогда не будет пустым.

Среди сверкающей стали, мощных моторов и запаха свежего дерева мы запечатали наш союз. Я держал в руках женщину, которая пахла корицей и триумфом, и точно знал: какие бы бури ни бушевали за окном нашего сруба, наш фундамент теперь не сломать ни одному ветру.

Зал заседаний районного суда насквозь пропах старой бумагой, дешевым средством для мытья полов и въевшейся в деревянные панели чужой безнадежностью. Я сидела на жесткой скамье рядом со своим адвокатом, Семеном Михайловичем, и смотрела на плоский монитор, закрепленный на противоположной стене.

Судья, уставшая женщина с бесстрастным лицом, монотонным, ровным голосом зачитывала материалы дела. Каждое её слово падало в тишину зала, как сухой, ничего не значащий камешек.

На экране, разбитом на мутные, подрагивающие пиксели из-за плохой связи со следственным изолятором, сидел Стас.

Двадцать лет я засыпала рядом с этим человеком, гладила его рубашки, варила ему супы и боялась лишний раз громко закрыть дверцу шкафа, чтобы не потревожить его сон. Сейчас я смотрела на экран и физически не могла найти в себе ни одной точки соприкосновения с тем, кого видела.

Казенная серая роба висела на нем мешком. Лицо осунулось, заострилось, приобрело землистый оттенок, свойственный людям, которые резко лишились дневного света и доступа к хорошему питанию. Его фирменная лощеная укладка исчезла — волосы отросли и неопрятно топорщились. Но главным изменением был взгляд. В нем больше не было ни наглости, ни гонора, ни даже того трусливого расчета, с которым он ввалился в мою квартиру в ту роковую ночь. Это был взгляд загнанного, сломанного животного.