Книга Право одной ночи, страница 47 – Кая Вереск

Внутри лежали папки — аккуратные, с маркировкой «Меридиан». Я достала их все, чувствуя, как дрожат руки, и быстро, не глядя, рассовала по сумке. Каждое движение отдавалось эхом в пустом кабинете слишком громко.

Закрыв сейф, я, вернула книгу на место, задвинула секцию полки обратно и выскользнула из кабинета, стараясь не дышать.

Только в своей комнате, опустившись на кровать, я позволила себе перевести дух. Сумка стояла у ног, набитая документами, которые могли уничтожить человека, ещё вчера целовавшего меня в висок за завтраком.

Я посмотрела на свои руки — они всё ещё дрожали. От страха? Или от чего-то другого?

«Он виновен», — повторила я про себя, как мантру. Но внутри что-то саднило — тупой, ноющей болью, от которой не спасали никакие доводы.

Дождавшись, пока Марина Петровна уйдёт в свою комнату, я позволила себе выскользнуть из дома.

На этот раз обошлось без хитростей — Князь сам уехал рано утром, и водитель, привыкший к моим вылазкам, не задавал лишних вопросов. Я назвала адрес торгового центра и, выйдя у входа, поймала такси до неприметной кофейни на окраине, где мы договорились встретиться с Павлом Сергеевичем.

Кофейня встретила меня запахом корицы и пережжённого кофе. Старомодная, с пыльными занавесками и меню, написанным мелом на грифельной доске, — место, куда не заходят случайные прохожие и где можно было не опасаться чужих ушей.

Павел Сергеевич ждал за дальним столиком, в углу, спиной к стене, — привычка человека, который привык контролировать пространство. Всё такой же спокойный, собранный, в неизменном тёмном костюме, с той полуулыбкой, от которой у меня в прошлый раз возникло смутное чувство неправильности. Сегодня я гнала это чувство прочь.

Он поднялся при моём появлении — вежливо, как старый знакомый, — и жестом указал на стул напротив.

— Рад тебя видеть, Тая. Садись.

Я села, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожало. Сумка лежала на коленях, тяжёлая, как грех. Я поставила её на свободный стул рядом с собой, но пока не двигала к нему.

— Кофе? — спросил он, кивая на свою чашку. — Здесь варят сносно, хоть и не Париж.

— Нет, спасибо. — Мой голос прозвучал сухо, и я заметила, как он чуть прищурился. — Я ненадолго.

Он понял. Отставил чашку, сложил руки перед собой на столе и посмотрел на меня — прямо, открыто, с тем выражением искренней заинтересованности, которое так легко было принять за отеческую заботу.

— Вы принесли? — спросил он, и в его голосе не было ни капли нетерпения, только спокойное ожидание.

Вместо ответа я подвинула к нему сумку через стол. Он взял её — аккуратно, почти бережно, — расстегнул молнию и заглянул внутрь. Достал одну из папок, пролистал несколько страниц, и его лицо осветилось тем довольным, почти торжествующим выражением, которое я не смогла не заметить.

— Это то, что нужно, — произнёс он, поднимая на меня взгляд. — Все учредительные документы, финансовая отчётность за последние три года, даже то, что я не ожидал найти. Ты сделала больше, чем я мог надеяться.

— Что теперь? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает глухое, необъяснимое беспокойство.

Он аккуратно вернул папку в сумку и застегнул молнию.

— Теперь всё завертится. Документы уйдут куда следует — в прокуратуру, в налоговую, в прессу. Я дам тебе знать, когда начнётся.