Книга Право одной ночи, страница 39 – Кая Вереск

— Ты так и не отработала его, — сказал он. — А у каждого нарушения рано или поздно наступают последствия.

Он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда.

— Твоё наказание, — произнёс он. — Станцуй для меня. Здесь. Сейчас. Медленно раздеваясь.

Я замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между страхом и горькой, разъедающей обидой, как земля будто уходит из-под ног. Ещё недавно этот человек целовал мой лоб, засыпая рядом со мной, а теперь стоял передо мной с этим ледяным, отчуждённым лицом и требовал того, о чём я и подумать не могла после всего, что между нами случилось.

— Зачем? — спросила я. — Чтобы унизить меня?

— Чтобы напомнить, кому ты принадлежишь на этот месяц, — ответил он. — Кажется, ты начала об этом забывать.

Что-то во мне сломалось при этих словах — тихо, но бесповоротно. Все эти дни близости, вся эта хрупкая нежность — неужели это было лишь очередной игрой, способом держать меня на коротком поводке?

Я молчала, глядя на него, и видела перед собой не человека, с которым провела последние ночи, а того самого хищника из тёмной ложи «Элизия» — холодного, расчётливого, готового напомнить о своей власти в любой удобный момент.

Внутри всё как будто оцепенело, стоило пальцам коснуться молнии на платье. Ткань медленно поползла вниз, и вместе с ней с меня будто сходила кожа — слой за слоем, оставляя после себя только пустоту.

Стоять перед ним в одном белье было всё равно что стоять на ледяном ветру — холод, исходивший от него, казалось, проникал под кожу, добираясь до самых костей. Он смотрел, не отрываясь, и в его глазах не осталось ни капли того тепла, что я видела в последние дни, — только тяжёлое, безмолвное ожидание.

Закрыть глаза оказалось проще, чем выдерживать этот взгляд.

Руки поднялись к волосам сами, вытащили заколку, и пряди рассыпались по плечам. Движения были плавными, но пустыми — так танцуют куклы, которых дёргают за ниточки. Разворот спиной к нему. Пальцы, коснувшиеся застёжки бюстгальтера. Тишина, в которой треск дров в камине звучал громче любого крика.

— Дальше, — произнёс он.

Я подняла на него взгляд — впервые за всё это время — и замерла. В его глазах, расширенных, почти безумных, больше не было ни льда, ни привычного контроля — только тёмная, голодная, отчаянная одержимость.

Застёжка поддалась, и тонкая полоска кружева соскользнула с плеч, упав к ногам. Я не стала прикрываться — в этом уже не было смысла.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о музыке — но вместо неё в тишине раздавался только треск дров. Я закрыла глаза и сделала движение бёдрами — медленное, текучее, как учили танцовщицы в «Элизии». Одно. Второе. Руки скользнули по телу вверх, к шее, к лицу, — жест, который когда-то казался мне верхом порочности, а теперь ощущался как ритуал прощания с самой собой.

Я не открывала глаз. Не хотела видеть его лица. Просто двигалась в этом безмолвном, призрачном танце, где не было ни музыки, ни желания, ни меня самой.

А потом его шаги раздались за спиной — резкие, быстрые, — и в следующую секунду он развернул меня к себе, впиваясь в губы поцелуем.

Поцелуй был властным, жёстким, требовательным — в нём не было ни нежности, ни теплоты — только желание утвердить свою власть, напомнить, кто здесь хозяин.