Книга Жестокое сердце Тайги, страница 20 – Лина Коваль

Артем Николаевич — приятной наружности мужчина лет тридцати. И, судя по тому, как он тут же включается в наших малышей, очень любит свою работу.

Щенков взвешивают, измеряют и подробно описывают все особенности, постоянно задавая вопросы нам. Мы в пятый раз хором повторяем, что ничего о них не знаем и будем готовить для передачи в семьи.

После первичного осмотра врач вежливо предлагает оставить их до завтрашнего утра, чтобы взять все необходимые анализы и провести полное обследование. Правда, останавливает свое особое внимание на моем любимчике.

При холодном свете темно-карие глаза Рыжика кажутся слишком увлажненными, а их взгляд пустым.

— Не нравится мне, как ты дышишь, малыш, — говорит задумчиво врач и вставляет в уши оливы своего стетоскопа. — Шум есть.… Сделаем ЭХО-КГ… — делает запись для себя. — Там посмотрим…

Я тут же чувствую легкое беспокойство и испуганно смотрю на Загорского. Он, увидев мою реакцию, ровным голосом интересуется:

— Что это может означать?

— Возможно, это просто его такая особенность… — Артем Николаевич успокаивает как может. — В любом случае, подробнее будет известно завтра. Остальных тоже проверим.

На следующий день, когда мы с Ярославом приезжаем в клинику после пар, Артем Николаевич уже не так оптимистично настроен.

Его лицо выражает искреннее сожаление.

— Порок сердца? — переспрашиваю я, обессиленно опускаясь на стул.

— Врожденный порок.

Холодный, острый страх поднимается из живота и встает поперек горла. «Порок» звучит как конец. Неужели Рыжик умрет?

Вспоминаю, как он трудно и часто дышал в своей коробке. Мне ведь сразу это не понравилось. Ветеринаром я, может, и не стану, но многого наслушалась от тети.

— Но как такое может быть? — в голосе Загорского обеспокоенность, но он остается стоять с неизменным выражением лица.

— К сожалению, мои вчерашние опасения подтвердились. Сейчас малыш на капельнице, а вам предлагаю назначить прием у нашего кардиолога. Скорее всего, в ближайшие три месяца потребуется серьёзная операция. Мой коллега более конкретно расскажет о прогнозе, выживаемости и о том, что необходимо сделать.

— Выживаемости… — прикрываю рот ладонью и смотрю на Ярослава.

Он выглядит слегка растерянным и будто виноватым. Правда, это ощущение быстро сходит на нет. Увидев мою реакцию, он хмурится и стискивает челюсти так, что я слышу зубовный скрежет.

Артем Николаевич отдает мне лист назначений.

— Со своей стороны я все расписал. Назначил диуретик, чтобы снять нагрузку с сердца, и специальные витамины для поддержания сердечной мышцы.

— Спасибо… — говорю расстроенно.

— Уход должен быть постоянным. Щенку около трех месяцев, он будет играть и бегать, потому что не понимает, что смертельно болен. Ваша задача — не допускать изнурительных пробежек и следить за питанием. Спокойные прогулки, бессолевая диета и прием лекарств. Вот на чем стоит сосредоточиться.

— Я все сделаю, — отвечает Загорский и я чувствую болезненный укол в сердце.

Это его «Я» почему-то тоже звучит как порок.

Но что я сделала?

С каждым днем все больше не понимаю Ярослава. Вчера он молча меня отвез и пропал. В доме Бориса Сергеевича не ночевал, а так как с машиной я ничего не решила, пришлось добираться до университета на автобусе.

Ближе к окончанию лекций мне пришло сообщение: «Жду у входа».