Книга Погрешность, страница 92 – Э. Шрайбер

Я побежал дальше, и тропа пошла вниз, и вода скрылась за крышами.

По дороге меня обогнали дважды.

Первый раз — Торкель. Он бежал тяжело, немолодой уже человек с гарпуном наперевес, и, обгоняя, крикнул через плечо:

— Колышки!

— Что?

— Колышки, говорю, помню!

И убежал вперёд.

Второй раз — Хаук. Этот не крикнул ничего, просто на бегу хлопнул меня по спине так, что я чуть не полетел с тропы.

Я добежал последним из пятерых.

Они уже стояли — все четверо на своих местах, носками у колышков, и Свенн пятым чуть позади. Факел горел один, у самого края ямы, как и было условлено, и от него на дне лежала длинная кривая тень.

Ольгерд оглянулся на меня.

— Правильно стою?

Я посмотрел.

— Правильно.

— Точно правильно?

— Точно, — сказал я. — Ты носком чувствуешь?

— Чувствую.

— Значит, правильно.

Он выдохнул и перехватил гарпун.

Я стоял в трёх шагах позади них — там, где мне и полагалось стоять, потому что старший по работе не бросает гарпун, — и смотрел вниз, на тропу, туда, откуда они должны были прийти.

И поймал себя на том, что считаю не полосы на воде, а людей.

Шестеро на насыпи. Шестнадцать в горловине между сараями.

Треть всех, кто может держать оружие, — вокруг длинного дома: их поставили кольцом, и Хельга у двери.

Остальные внизу. На берегу и на причале, где их больше всего и нужно.

Отец среди них.

Триста в длинном доме.

И одна — у двери, с ножом, с одной рукой.

Сначала было тихо.

Это оказалось хуже всего, к чему я готовился.

Я три дня считал, три дня объяснял, три дня ставил людей на колышки — и ни разу не подумал о том, что делать в промежутке между «все на местах» и «оно пришло».

Оказалось, надо стоять.

Просто стоять на холодном склоне, в трёх шагах позади четверых взрослых мужчин с гарпунами, смотреть в темноту вниз по тропе — и слушать, как внизу, в посёлке, что-то начинается.

Началось не сразу.

Сначала были только рог и крики — общие, невнятные, какие бывают, когда весь посёлок разом делает то, что ему велено.

Потом крики стали реже и злее.

Потом донёсся звук, который я слышал раньше только один раз и узнал мгновенно: треск ломающегося дерева. Не одной доски — сразу многих.

Ольгерд шевельнулся.

— Сараи, — сказал он.

— Стой на месте.

— Я и стою.

Он стоял. Он простоял так, наверное, полчаса, ни разу не сойдя с колышка, и всё это время у него ходили желваки.

С насыпи посёлок не виден.

Это я тоже не учёл, хотя должен был: южная тропа идёт по склону за гребнем, и оттуда видно только небо над крышами. Если в посёлке горит, зарево заметно. Если не горит — не видно ничего.

Не горело.

Я цеплялся за это первые полчаса как за единственное известное мне число: не горит, значит, лампы не опрокинули, значит, они ещё не в домах.

Потом сообразил, что это ничего не значит.

Огня нет и там, где всех уже убили.

Хаук считал вслух.

Не громко, себе под нос, но в тишине было слышно.

— Сорок один... сорок два...

— Что ты считаешь? — спросил Торкель.

— Дыхания.

— Зачем?

— Затем, что если не считать, я начну думать, — сказал Хаук. — А думать мне сейчас нельзя, у меня в посёлке двое.

Торкель помолчал.

— Считай, — сказал он.

И через минуту начал считать сам, вполголоса, только не дыхания, а что-то своё.

Я стоял и не считал ничего.

Впервые за всю мою вторую жизнь я не мог заставить себя считать.