Книга Погрешность, страница 88 – Э. Шрайбер

На третий день он всё-таки заговорил снова.

Мы обедали — сидели на брёвнах у края тропы, все девять, и ели то, что принесли из посёлка.

Гуннар сел рядом со мной. Не напротив, не в стороне — рядом. И, как я понял по общему движению, это заметили все.

— Ты вот что скажи, — начал он, не глядя на меня. — Тот приезжий. Он правда видел такую в другом море?

— Правда.

— И записи есть?

— Он говорит, есть. В Сеймаре.

Гуннар пожевал.

— Я к чему, — сказал он. — Если весной кто-то пойдёт с обозом на юг, я бы сходил.

Я перестал жевать.

— Вы?

— А чего. — Он пожал плечами. — Я не старейшина, у меня спрашивать некому. Лодки у меня нет, дом брата теперь мой, а в доме баба и трое. К весне управятся без меня три месяца.

Он посмотрел на меня в первый раз за весь разговор.

— Мне это надо, — сказал он. — Мне надо знать, за что.

Я не знал, что отвечать.

— Я вам скажу вещь, которая вам не понравится, — сказал я наконец.

— Говори.

— Даже если в Сеймаре подтвердят, вы не узнаете «за что». Вы узнаете «откуда». Это разные вещи. «За что» там не будет.

Гуннар долго молчал.

— Знаю, — сказал он. — Я, парень, не дурак, я просто медленный. Я это ещё у колодца понял, когда ты сказал.

Он собрал крошки с колен.

— Только «откуда» — это тоже хоть что-то, — сказал он. — А «за что» мне никто нигде не даст, ни в Сеймаре, ни в длинном доме, ни на лудах. Я это тоже понял.

Он встал и пошёл к лопате.

Я сидел на бревне и думал, что пять дней назад этот человек просил оставить меня на камнях, а сейчас собирается весной идти на юг, чтобы прочесть чужие записи.

И что не изменилось при этом ничего, кроме одного: ему дали, чем занять руки.

Насыпь сложилась на четвёртое утро.

Мы подрубили последние две сваи и отошли, и она стояла ещё сколько-то. Я успел уже подумать, что просчитался.

А потом она просела вся разом, с низким мягким звуком, будто кто-то большой сел на плохую скамью.

Пыль стояла долго.

Когда осела, в тропе была яма: пять с небольшим шагов глубиной, шесть с половиной поперёк, с обрушенным южным краем и рваным северным.

Люди стояли и смотрели.

— Стейн, — сказал Ольгерд.

— Что?

— А как теперь лес возить?

Я открыл рот и закрыл.

Об этом я не подумал ни разу. Ни на одной из пяти дощечек, ни за три дня, ни за все ночи, что я это считал.

Южная тропа — единственная, по которой в посёлок возят лес волоком. Я только что перекопал единственную дорогу, по которой к нам приходит материал.

— Никак, — сказал Асгейр за моей спиной.

Он подошёл, встал рядом, посмотрел в яму.

— Никак, — повторил он. — До весны никак. Потом закидаем.

— Я не подумал.

— Знаю, что не подумал. — Асгейр сплюнул. — Я подумал. Позавчера.

Я обернулся.

— И промолчали?

— И промолчал, — сказал он спокойно. — Потому что лес до весны нам всё равно не нужен, а если бы я сказал при всех, у нас сегодня было бы полдня спора, и половина ушла бы со словами «дорогу ломать не дам». — Он повернулся ко мне. — Запомни это тоже. Иногда старший по работе молчит не потому, что не заметил.

Он хлопнул меня по плечу — впервые за семь лет — и пошёл распоряжаться насчёт брёвен для настила.

Ещё два дня ушло на то, что оказалось важнее самой ямы.

Стоять.

Я думал, что достаточно сказать четверым, где встать.

Оказалось, что четверых надо поставить, показать, куда бить, потом отвести и поставить снова.