Книга Погрешность, страница 63 – Э. Шрайбер

Он придвинул лампу.

— Завтра Совет, — сказал он. — И я всю ночь думал, что мне там говорить. Теперь думать уже поздно, надо решать.

— Что решать?

— В каком порядке. — Он положил ладонь на дощечки. — Смотри. Если я выйду и начну с этого, случится вот что. Бродир встанет и спросит: откуда числа? От чужака, который пришёл с севера. Кто мерил? Чужак и мальчик Хальвара. Кто видел границу своими глазами? Опять они двое.

Он говорил спокойно, и от этого спокойствия у меня похолодело внутри, потому что каждое слово было верным.

— И к концу его вопросов, — сказал отец, — все в зале будут думать не про воду. Они будут думать про то, что мой сын два дня ходил один на один с чужаком, а вернулся с числами, которые никто не может проверить.

— Тогда надо, чтобы говорил не ты.

— Вот. — Он хлопнул ладонью по столу. — Вот именно. Молодец.

— Асгейр.

— Асгейр, — согласился отец. — Асгейр был на туше. Асгейр ходил на северную линию. Асгейр не мой родич и никому не должен. И у Асгейра есть одно, чего нет ни у меня, ни у тебя, ни у твоего чужака.

— Что?

— Ему верят про дерево и про воду, — сказал отец. — Тридцать лет верят. Люди не проверяют такие вещи заново.

Он встал, снял с крюка куртку.

— Куда ты?

— К Асгейру.

— Отец, ночь.

— Вот именно, что ночь. — Он затянул пояс. — Утром у него будет полный двор народу и никакого времени. А сейчас он один и, зная его, тоже не спит.

Уже в дверях он обернулся.

— Стейн.

— Да.

— Ты завтра на Совете молчишь.

Я открыл рот.

— Молчишь, — повторил он. — Что бы там ни говорили. Про воду, про луденя, про тебя. Даже если скажут прямо в лицо, а скажут почти наверняка.

— Почему?

— Потому что у нас в этом деле одна слабость, и она в том, что всё сходится на тебе, — сказал отец. — Числа привёз ты. Чужака привёл ты. Даты назвал Бродир — и назвал их про тебя. Стоит тебе завтра открыть рот, и разговор про воду превратится в разговор про Стейна, сына Хальвара. Он этого и ждёт.

Он помолчал.

— Я знаю, что это несправедливо, — сказал он. — И я знаю, что ты в этом деле разобрался лучше всех в посёлке, включая меня. Поэтому и прошу. Приказывать не буду.

Дверь закрылась.

Я остался за столом, при лампе, со стопкой домовых счетов и тремя дощечками, которых мне теперь нельзя было показывать самому.

Из-за занавески вышла Хельга — оказывается, она всё это слышала.

— Он прав, — сказала она.

— Знаю.

— Тогда чего у тебя лицо такое?

Я подумал.

— Потому что он прав, — сказал я, — и от этого мне не легче, а хуже. Я два дня мёрз, чтобы привезти три дощечки. А самое полезное, что я могу сделать завтра, — это сидеть и молчать.

Хельга села напротив, взяла верхнюю дощечку и повертела в руках, хотя читать по ним не умела.

— Знаешь, — сказала она, — я четыре года учу тебя драться. И самое главное, чему я тебя научила, — это не бить, а стоять. Ты всё время злишься, что я не даю тебе приёмов.

— Даёшь.

— Пятнадцать за четыре года. — Она положила дощечку обратно. — А стойку — каждый день. Потому что бой выигрывает не тот, кто ударил. Его выигрывает тот, кто на ногах, когда всё уже кончилось.

Она встала.

— Завтра твоя задача — просто устоять, — сказала она. — Это тоже работа.

Я проснулся от чужих голосов.

Не от шума — от того, что голоса были незнакомые.

Шестнадцать лет подряд я просыпался под одни и те же звуки: чайки, ветер, скрип воротов на причале, ругань Хравна, у которого всегда что-нибудь не завязано.