Книга Погрешность, страница 205 – Э. Шрайбер

— Я услышал.

— Нет.

— Услышал, — повторил конунг. — Я решу этот вопрос, если это потребуется.

Вот тогда я понял, что мне в нём не нравится, и оказалось, что не то, о чём я думал раньше.

Не жадность. Он не был жадным.

Он был человеком, который считает вперёд дальше всех, и считает честно, и всё равно приходит к тому, к чему я бы не пришёл.

Первая вышла из ямы, пока они говорили.

Я увидел её потому, что смотрел не на них, а вниз — я так и не отучился смотреть вниз.

Она поднималась по уступам.

Не карабкалась. Шла тем же ровным ходом, каким они ходят по земле, и уступы для неё были не препятствием, а полом, который стоит наискось.

До края ей оставалось два уступа.

— Тварь, — сказал я.

Меня не услышали.

— Тварь! — сказал я громче и показал рукой.

Замолчали все сразу.

Конунг подошёл к краю, посмотрел вниз и не изменился в лице.

— Одна? — спросил он.

Я посмотрел ещё раз.

Она была не одна.

Ниже по уступам, там, где свет становился гуще и глазу было больно, шли другие.

Я насчитал девять и сбился. Счёт сбивал сам свет: то, что я принимал за уступ, оказывалось спиной, а спина оказывалась тенью, которая шла вверх.

— Много, — сказал я.

— Насколько много?

— Я не могу сосчитать.

— Впервые слышу от тебя такое, — сказал конунг и повернулся к Рагнару.

Что он ему сказал, я не разобрал. Рагнар побежал.

Двести шагов он прошёл быстрее, чем я успел бы досчитать до тридцати.

Быстро — но не достаточно. Шестьсот человек не разворачиваются за тридцать ударов сердца, и станок не разворачивается тоже.

— Торкель, — сказал Бродир. — Сколько у тебя?

— Три гарпуна.

— У тебя было четыре.

— Один ушёл под воду в проходе.

Бродир лишь кивнул.

— Отходим к своим, — сказал он. — Бежим не спеша, не отстаём друг от друга и поглядываем назад.

Мы побежали.

Первая перевалилась через край, когда мы отошли шагов на сорок.

Она поднялась на лёд и остановилась, и свет снизу бил ей в брюхо, и оттого она казалась больше.

Она была та же самая, что и все, до этого. Кожа заплатами. Старые сросшиеся переломы вдоль хребта.

Потом она села.

Коротко, всем телом сразу.

— Ложись! — заорал я.

Легли не все.

Двое южан остались стоять, потому что не поняли слова, и одного из них не стало.

Я не увидел, как. Я лежал лицом в лёд, что светил мне в глаза, и слышал, как надо мной прошло что-то тяжёлое, и как оно ударилось дальше, и как закричал человек, недолго.

Потом я поднялся.

Первая стояла между нами и остальными.

За нашими спинами, у самого края, поднималась вторая. За второй — третья.

В лагере кричали и разбирали круг. Ни один станок ещё не смотрел в нашу сторону.

— Ну вот, — сказал конунг.

Он сказал это почти с облегчением и вытащил меч. На свету снизу тот оказался длиннее, чем я его помнил.

— Стейн, — сказал Кассий. — Держись за мной.

— У меня два болта.

— У тебя нет станка, — сказал он. — Держись за мной.

Я встал за ним.

Вторая села у самого края.

Кассий поднял руку — не быстро, будто показывал что-то далёкому человеку.

Лёд под ней не треснул. Он поехал.

Ровный, синий, вылизанный лёд ушёл из-под неё, как уходит половик, если дёрнуть за угол. Её развернуло к яме, правой передней она зацепилась за кромку и повисла.

Держалась она недолго.

Я услышал, как она съезжает вниз по уступам — не падает, а пытается цепляться, и звук уходил долго и не кончался.