Книга Погрешность, страница 197 – Э. Шрайбер

Я работал наравне со всеми, пока Ольгерд не поймал меня за плечо.

— Иди к станкам.

— Успею.

— Не успеешь. — Он смотрел мимо, на лодки. — Я всю ночь думал, какие снимать. Один не решу.

Станков было двадцать два. Боеспособных — восемнадцать.

Станина крепится к носовой балке четырьмя нагелями и стягивается изнутри. Снять её можно. Поставить обратно — тоже, если найдёшь, куда.

Мы сняли шесть.

— Почему шесть? — спросил Кольгрим. Он подошёл, когда мы разбирали третий, и остался.

— Потому что на одну волокушу ложится один станок и ни куска груза сверх, — сказал Ольгерд. — Шесть станков — шесть волокуш. Двадцать четыре человека, которые не понесут ничего другого.

— А если восемь?

— Тогда тридцать два человека, и мы можем взять не достаточно еды.

Кольгрим подумал.

— Понял, — сказал он.

Болты Ольгерд собрал по всем бортам ещё на воде. Целых оказалось двести четырнадцать.

Сто двадцать ушли с нами, по двадцать на станок.

Девяносто четыре остались в лагере.

Лагерь ставили без стен.

Ставить их было не из чего. Лёд не рубится в блок, крошка не держит форму, снега на голом льду нет — его сдувает.

Обошлись тем, что было. Лодки поставили дугой от воды — вышла едва треть круга. Остальные две трети нагребли из крошки.

Дрова я пересчитал сам, потому что никто больше не собирался.

Восемь возов на тысячу человек. Считая по-нашему — четыре ночи, если топить в полсилы и не сушить одежду.

Стоять здесь предстояло дольше четырёх ночей.

— Я знаю, — сказал Асгейр, когда я к нему подошёл. — Топим только раненым и только по ночам. Остальные греются друг о друга.

— А если попробовать растянуть?

— Растягивать нечего. — Он ткнул пальцем в сторону кромки. — Лёд не горит. Вода не горит. У нас восемь возов, и всё. Практически треть была на тех лодках, что твари утащили под лёд или перевернули.

Он помолчал.

— Об этом думают дома, а не тут. Дома об этом подумали.

В разговор вклинился Конунг, проходящий мимо в этот момент.

— Можете смело порубить несколько лодок на дрова. Я не думаю, что всем удастся вернуться.

Мы не стали ничего отвечать, лишь коротко посмотрели друг на друга.

Оставались двое из десяти.

Потом перевёл в людей: около двух сотен человек при лодках, при кольях, при двенадцати станках и девяноста четырёх болтах.

Распоряжаться остался Асгейр.

Он не спорил и не радовался. Выслушал Кассия, посмотрел на кромку, потом на воду, потом опять на кромку.

— Дозор в три смены, — сказал он. — По кругу и по воде отдельно. Со стороны воды смотреть вниз, а не вдаль.

— Почему вниз? — спросил кто-то из молодых.

— Потому что вчера они лезли снизу.

Ему никто не возразил.

Я подошёл к нему перед уходом. Он сидел на перевёрнутой волокуше и вязал что-то, чего я не разглядел.

— Банка, — сказал я.

— Что банка?

— Имена. Их четырнадцать. Углём по дереву, а тут ветер и крошка.

Асгейр поднял голову.

— Ты собрался их переписывать?

— Я думал, надо.

— Не надо. — Он вернулся к своей вязке. — Лодка стоит здесь. Ты вернёшься сюда же, к ней и к этой банке. Переписывают, когда уходят навсегда.

Он сказал это спокойно, как говорят о вещи решённой.

Я ушёл, и мне стало немного легче, и я довольно долго не понимал, отчего.

Потом понял. Он не сказал «если вернёшься», и это обнадёживало.

Следы я нашёл перед самыми сумерками.