Книга Погрешность, страница 13 – Э. Шрайбер

Рольф, уходя на своё место, сказал, что запомнит это предательство навсегда, и тут же, кажется, забыл.

Хельга оказалась через двух человек от меня.

Первый час мы не разговаривали. На растяжке вообще не разговаривают, дыхания не хватает.

Но я видел её краем глаза. Как она перехватывает канат, как ставит ноги, как на счёте «раз» её плечи уходят назад чуть раньше остальных.

Третьи врата. Даже сейчас, на общем деле, разница была видна любому, кто знает, куда смотреть.

На пятом перехвате канат рядом с ней пошёл неровно.

Я услышал это отчётливо и понял, что звук был неправильный — короткий сухой треск где-то в глубине пряди. Тот самый звук, с которым волокно начинает рваться изнутри.

— Стой, — сказал я.

Никто этого не услышал. И я повторил уже громче.

— Стой!

Я перехватил канат левой рукой и рванул назад, ломая счёт. Самое худшее, что можно сделать на растяжке, и все восемьдесят человек это знали.

Счёт сбился. Лодка встала.

Торкель обернулся с таким лицом, что я успел прикинуть, сколько именно способов моего умерщвления он перебрал в своей голове.

— Стейн, ты... — Его глаза начали наливаться кровью.

— Прядь рвётся, — сказал я. — Здесь.

Я показал место. В двух локтях от рук Хельги, там, где на первый взгляд не было ничего, кроме мокрой пеньки.

— Не снаружи. Внутри.

Восемьдесят человек стояли и ждали.

Асгейр подошёл, взял канат, помял в ладонях, поднёс к уху, согнул.

Ничего не сказал. Просто снял с пояса нож и разрезал прядь поперёк.

Внутри пенька была тёмная и рыхлая, как размокший хлеб.

— Пять перехватов, — сказал он в пространство. — Может, шесть. Потом бы лопнуло.

Никто не стал уточнять, что бывает, когда на растяжке лопается канат под нагрузкой в тридцать локтей мокрого дуба.

Все это и так прекрасно знали. Особенно те, кому доводилось видеть, как отдача уходит по линии людей. И что остаётся от тех, кто стоял ближе к носу.

Хельга стояла ровно там. И я — через двух человек от неё.

Она не сказала ничего. Отпустила канат, отступила на шаг и посмотрела на разрезанную прядь.

Потом на меня — долгим, странным взглядом, в котором не было ни благодарности, ни удивления. Было что-то третье, чему я тогда не нашёл названия.

Канат заменили за четверть часа. Торкель снова начал счёт. И всё пошло дальше как обычно.

А ближе к вечеру, когда лодка уже стояла на катках и люди расходились, Хельга нашла меня у воды. Я отмывал руки от пеньковой трухи.

— Я не услышала, — сказала она без предисловий.

— Ты стояла ближе. Должна была слышать.

— Я стояла ближе и не услышала ничего.

В голосе появилось раздражение, направленное не на меня.

— У меня третьи врата, Стейн. Третьи. Я слышу, как в двадцати шагах натягивают тетиву. А тут — не услышала треск за два локтя.

Я не знал, что мне на это сказать, и потому сказал правду:

— Это другое. Ты слышишь звук. Я слышу...

Я поискал слово и не нашёл ничего лучше.

— Усталость. Я слышу, где вещь уже устала.

Хельга помолчала.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она наконец, глядя на воду. — Я три года думала, что ты просто ленивый мальчишка. Думала: ну не может же быть так, что человек честно старается — и ничего не выходит.

Она сказала это спокойно, без раскаяния, как говорят о том, что давно надо было сказать.

— А сегодня ты услышал канат. И я поняла, какая я дура.