Книга Фоллаут: Московский Гамбит, страница 9 – Джон Сан

Ирина Петровна стояла там же, где он ее оставил, окруженная самыми активными и встревоженными жителями. Увидев Седого, она вскинула голову, в ее глазах застыл немой вопрос.

Седой подошел и тихо, чтобы слышала только она, сказал: «Без шансов, Ирина Пална. Матвеич подтвердил. Он мертв. Окончательно.»

Лицо Ирины Петровны на мгновение исказила гримаса боли, но она тут же совладала с собой. Ее плечи распрямились, взгляд снова стал жестким.

«Понятно,» — сказала она так же тихо. А потом, повернувшись к толпе и снова подняв мегафон, который уже едва шипел, произнесла твердо: «Слушайте все! Ремонт не дал результатов. Преобразователь восстановлению нашими силами не подлежит. Но это не значит, что мы сдаемся. Это значит, что мы должны искать другие пути!»

Ее голос, хоть и искаженный умирающим мегафоном, прозвучал над притихшей «Маяковской» как выстрел, объявляющий начало новой, еще более отчаянной битвы за выживание. И Седой знал, что в этой битве ему снова отведена одна из главных ролей.

Спустя час после того, как Ирина Петровна объявила о полной и окончательной гибели геотермального преобразователя, в ее «кабинете» — бывшей дежурной по станции, отгороженной от общей платформы листами ржавого железа и старыми одеялами, — собрался экстренный совет «Маяковской». Слово «совет» звучало, конечно, слишком громко для этого сборища измученных, одетых в обноски людей, но именно эти пятеро сейчас держали на своих плечах судьбу трех сотен душ.

Сама Ирина Петровна сидела во главе единственного уцелевшего стола, найденного когда-то в заброшенном административном корпусе метрополитена. Ее лицо, обычно суровое, но энергичное, сейчас казалось серым от усталости и плохо скрываемой тревоги. Рядом с ней, осунувшийся и почерневший, примостился на шатком ящике из-под патронов Игнат Матвеич, главный (и единственный) инженер станции. Напротив, у стены, на таком же ящике, сидел Седой, его АКМС привычно лежал на коленях. Рядом с ним — тетя Поля, пожилая женщина, бывший фельдшер, отвечавшая за скудный медицинский пункт и распределение еще более скудных лекарств, и молчаливый, крепко сбитый мужчина лет сорока пяти, Степан «Борода», руководивший грибными фермами и вылазками за провизией на поверхность.

Единственная свеча, оплывшая и чадящая, скупо освещала это сборище. Ее неровный свет выхватывал из полумрака усталые лица, морщины, въевшуюся в кожу грязь. Воздух был тяжелым от запаха пота, немытых тел и дешевого табака — Борода нервно курил самокрутку из махорки, выращенной им же на одной из дальних «плантаций».

«Итак, товарищи… старейшины, — голос Ирины Петровны был ровным, но Седой уловил в нем едва заметную дрожь. — Положение вы знаете. Преобразователь мертв. Аккумуляторы общего освещения сядут через…» она взглянула на старые часы-ходики, висевшие на стене, «…четыре, от силы пять часов. После этого — только личные фонари и свечи. Воды в резервуарах — на два дня строгой экономии. Вентиляция практически встала. Мы задыхаемся. Какие будут предложения?»

Первым, как ни странно, заговорил обычно молчаливый Борода. Он затушил самокрутку о подошву сапога. «Уходить надо, Ирина Пална. Всем кагалом. Куда — не знаю. На «Белорусскую»? Там народу — не протолкнуться, да и жрать нечего, сами перебиваются с грибов на крыс. На «Новослободскую»? Те вообще чужаков не пускают, у них там своя секта атомщиков завелась, говорят. На поверхность? Зима скоро. Без теплой одежды, без еды, без оружия нормального… это верная смерть для большинства. Но сидеть здесь — тоже смерть, только медленная.»