Книга Грело. Гаспар де Марсан. Том I, страница 197 – Александр Шевец

— В этом нет ничего необыкновенного, — говорил Доминик. — Никто не продал дом, никто не отдал последнее, никто не проснулся святым. Один человек принёс башмаки, другой дал две монеты, третий согласился кормить ещё одного рта. Иногда этого достаточно, чтобы чужая беда не стала больше, чем она уже есть.

Он говорил ровно и без спешки. Когда в задних рядах закашлялся старик, Доминик не пытался перекричать его, а просто подождал; когда запоздавший прихожанин задел ногой скамью и заставил половину ряда обернуться, священник продолжил только после того, как шум стих. Временами он заглядывал в лежавшие перед ним заметки, но чаще смотрел на людей.

— Гораздо удобнее рассуждать о том, почему человек оказался беден, чем решить, что делать с ним сегодня. Наверняка он где-то ошибся, мог работать больше, откладывать лучше, выбирать умнее. Всё это иногда даже правда. Но если у него трое детей и пустая кладовая, обсуждение его характера можно перенести до того дня, когда в кладовой появится хлеб.

Кто-то тихо усмехнулся, и Доминик тоже улыбнулся, не задерживаясь на собственной шутке. Речь постепенно перешла к вдовам солдат, задержкам жалованья и канцеляриям, в которых человеку порой приходилось несколько раз доказывать одно и то же. Священник рассказал о женщине, чьего мужа в одной ведомости записали как Жана Мерсье, а в другой — как Жана Мерсье-младшего, из-за чего выплата за три месяца застряла между двумя столами. На четвёртый визит пожилой служащий поднял старые книги, нашёл запись о зачислении и исправил ошибку за полчаса.

С задней скамьи мужчина в грубой серой куртке негромко пробормотал, что все канцелярские крысы одинаковы. Несколько человек засмеялись, но Доминик услышал.

— Если хотите справедливости для себя, начните хотя бы с того, чтобы не отказывать в ней другим, — ответил он, повернувшись в ту сторону. — Один чиновник ленив, другой глуп, третий берёт деньги за то, что обязан сделать бесплатно. А четвёртый остаётся после закрытия и ищет в книге фамилию человека, которого никогда больше не увидит. Если назвать их всех ворами, настоящий вор только обрадуется: его уже не отличить от остальных.

Гаспар скользнул взглядом по рядам. Мужчина, бросивший замечание, недовольно поджал губы, но спорить не стал. Пожилая женщина впереди одобрительно кивнула, а сидевший у прохода мастер в кожаном переднике, наоборот, смотрел на Доминика с лёгким сомнением. Чуть дальше молодой студент положил лист на раскрытую книгу и время от времени записывал несколько слов, после чего снова поднимал голову.

На нём де Марсан задержался дольше. В другой день ничего примечательного в такой привычке не было бы: проповеди переписывали, ими обменивались, удачные места переносили в тетради и письма. После Корбе и двенадцати копий любое перо, идущее вслед за голосом проповедника, невольно обращало на себя внимание. Студент, впрочем, не прятал ни лист, ни лицо и был слишком занят Домиником, чтобы следить за окружающими.

Проповедь продолжалась ещё около четверти часа. Доминик говорил о приюте, о мастерах, которые брали учеников из бедных семей, о женщинах, помогавших на кухне за еду и небольшую плату. Политики в его словах почти не было, но назвать речь совершенно безопасной тоже не получалось: он спокойно напоминал, что человек с должностью отвечает за то, что делает этой должностью, а право распоряжаться чужой судьбой не освобождает от необходимости иногда заглянуть в собственную совесть. Ни призывов к неповиновению, ни намёков на насилие Гаспар не услышал.