Книга Банда Кольки-куна, страница 25 – Николай Свечин

Как же налетчики проникли на охраняемую территорию, спросил Лыков. А потом спокойно вышли вместе с арестантом? Да через калитку, что позади гауптвахты, пояснили караульные. Лыков с Герасимовым отправились смотреть на эту калитку. Ну, дверь в заборе, перед ней часовой. Выходит, злодеев впустили?

Ячневский приказал привести того самого часового, который нарушил устав. Он сидел в одиночной камере. Явился детина ростом с каланчу.

— Как же ты их впустил? — задал вопрос сыщик.

— А подошел он и попросил.

— Кто «он»?

— А главный у них, с седой бородой.

— Колька-кун?

— Может, и так. Он не представился.

— А что значит попросил? О чем?

Детина наморщил лоб:

— Эта… Сказал, что товарищ там у них. Хороший, будто, человек. А сидит в темнице.

— И что?

— Эта… Ты, говорит, дай нам его вывести. Обещаю, говорит, что ни капли крови не прольем, все аккуратно сделаем.

— И ты дал?

Часовой понурился.

— Эта… Товарища они выручали. Праведное дело, значит, делали.

— А присяга? Ты же перед иконой присягал!

Детина поднял наивные голубые глаза и пояснил:

— Смутил меня тот человек, ваше высокоблагородие. Сказал: ты мужик, и я мужик. А баре нас лбами сталкивают. Что мы с тобой делить будем? Ты, говорит, землю пахал? Пахал, отвечаю. Вот, а они нет. Соху не сумеют наладить. И чего стоит твоя присяга? Кто тебе ближе, мужики или господа-белоручки?

Подполковник Герасимов сердито прикрикнул:

— Ты ври, да не заговаривайся! Нарушил присягу, нарушил устав караульной службы, теперь оправдаться хочешь?

Часовой обиделся:

— Я как есть говорю, чистую правду.

— А если правду, то быть тебе, дураку, в дисциплинарном батальоне.

— Раз провинился, значит, надо ответ держать, — с достоинством ответил парень.

Тут вмешался Лыков:

— Продолжай. Вот ты поговорил со старшим и пропустил их в калитку. Сам снаружи остался, на посту?

— А как же! Разве я могу пост покинуть? — удивился часовой.

Герасимов прыснул в кулак, но сыщик продолжил расспросы:

— Один остался?

— Не, со мной ихний парень стоял.

— Что за парень?

— Мишкой звать. Тоже из наших, из крестьян. Про японский плен рассказывал, пока остальные свое дело лебастрили. У него еще рука не сгибается после японской пули. Интересно про плен баял!

— Да он идиот… — прошептал на ухо сыщику жандарм. Тот отмахнулся:

— Мишка? А из какого он полка?

— Да они все из одного, который в плен попал.

— Пятого Восточно-Сибирского?

— Может и так, ваше высокоблагородие.

— Что, вы там стояли и лясы точили? Пока твоих товарищей по караулу мутузили…

Парень опять обиделся:

— Пошто вы так говорите, ваше высокоблагородие? Грех это. Старший слово сдержал, никого они не потрепали. Я же знаю!

— А поручику голову зашибли — это что? Фельдфебелю по морде крякнули.

— То начальству, за сопротивление. А нас, мужиков, не тронули.

— Ну пусть. А потом они все вышли?

— Так точно. Зашли вшестером, а вышли, значит, всемером; Мишка восьмой был. Пожали мне руку, спасибо сказали да и двинули по улице.

— Руку пожали? — вскинулся подполковник.

— Так точно. Вежливые… А здорово они нас обклеили!

Лыков еще некоторое время донимал парня, пытаясь получить от него важные подробности. Но тот уже рассказал, что знал, и теперь только повторялся. Кончилось тем, что Герасимов забрал весь караул с собой. В охранном отделении их допрашивали целый день, с той же целью — выяснить детали. Во что были одеты нападавшие, какое оружие использовали, как друг к другу обращались. Приметы говора. Развитые или не очень. Особенно старались разузнать про главаря. Вечером Алексей Николаевич заехал на Мойку, 12, где располагалось Петербургское охранное отделение, прочитал протоколы. Ничего важного в них не оказалось. Вот только вспомнили, что у высокого на руке была татуировка в форме якоря. Значит, действительно моряк!