Книга По остывшим следам, страница 41 – Николай Свечин

— Черт нерусский, на какую святыню позарился! – кричали самые горластые.

— Что же ты раньше молчал? – сердито спрашивал у них отставной зауряд-прапорщик.

— А чаво? Нас не касается. А если тебя не касается – помалкивай; арестантский закон.

Алексей Николаевич крикунов не слушал и сразу выгонял в другую дверь. Допрос был устроен так, что те, кого уже вызывали, не могли общаться с остальными. И наконец на пятнадцатом или шестнадцатом собеседнике Лыкову повезло. Крючник с волжских пристаней, попавший сюда за пьяную драку, сказал:

— Был разговор про бабу. Васька назвал ее. Хвастал, что ждет она его. Отначусь^[20], мол, и сразу туда, картоху со шкварками жрать. До жратвы он охоч.

— Назвал по имени или фамилии?

— Не. Чудно как-то. Дайте вспомнить.

Крючник почесал грязный лоб и радостно воскликнул:

— Во! Ай да голова у меня, чисто правящий сенат!

— Ну, не томи, – приказал сыщик.

— Афтаклава, во как.

— Может, Клава? Клавдия то есть?

— Не. Афтаклава, точно.

Больше никто ничего стоящего не припомнил, и Лыков вернул арестантов в камеры. Вдвоем с Никитой Никитичем они взяли извозчика и поехали в полицейское управление. Лыков сказал задумчиво:

— Что за Автоклава такая? Кого могут так называть? – И вдруг хлопнул себя по лбу: – Ой! У меня голова тоже как сенат.

— Что случилось, Алексей Николаевич? – всполошился казанец.

— Мысль пришла. Моего помощника в Москве ранило во время восстания. Несильно, так, царапина. Но мы боялись заражения крови и пришли в больницу. Нас подняли на смех и выгнали. И то сказать: кругом тяжелые лежат, и драгуны, и семеновцы вперемешку с дружинниками, а тут мы с царапиной. И вот там, в Лефортовском госпитале, я увидел табличку на двери: «Автоклавная». Как недоучившийся врач, скажите мне: что имеется в виду?

Никита Никитич смутился:

— Автоклавная? Да я уж все позабыл на этой войне…

— Едем в библиотеку университета, глянем в энциклопедическом словаре.

Библиотека оказалась пуста. Студенты только начали учиться и еще не сильно баловали ее своим вниманием. Старое здание, возведенное при Лобачевском, выглядело необычно: железные двери и ставни, чугунные полы, какие-то отсеки.

Лыков попросил седовласого смотрителя дать ему том Брокгауза и Ефрона на букву «А». Смотритель сварливо ответил:

— Какое слово вам нужно, господин предержащий? На букву «А» три первых тома и еще часть четвертого.

— Как вы догадались, что я из предержащих? – добродушно улыбнулся коллежский советник.

— Старый народоволец видит таких за версту, – гордо ответил библиотекарь.

— Со мной вы малость обмишурились. Я уголовный сыщик и не собираюсь этого стыдиться. Или вы из тех, кто считает: чем хуже, тем лучше? И пусть убийцы гуляют?

— Нет, так я не считаю. Однако…

— Нас интересует слово «автоклав», – не дал ему долго рассуждать Лыков.

— Вот. Первый том.

Алексей Николаевич прямо при нем раскрыл книгу и прочитал вслух, адресуясь к околоточному:

— Автоклав – толстостенный, герметически запирающийся (непроницаемый для паров и газов) сосуд, предназначенный для нагревания различных веществ под давлением и при температуре выше точки кипения находящейся совместно с веществом жидкости. Что-то не то… Ну-ка, а дальше? Используется в поваренном искусстве, в технике при выварке клея из костей, при получении стеариновой кислоты, в особенности для приготовления древесной массы или целлюлозы при фабрикации бумаги. Ну и при чем тут больница?