Книга Фартовый город, страница 58 – Николай Свечин

Авцын вырвался, отскочил в угол и полез за пазуху.

— Отставить! — рявкнул Цецохо.

Он повернулся к новенькому и сказал:

— Что в обиду себя не даешь, это правильно. Однако мы должны тебя проверить. Где сидел? Каторга большая.

— В Кадаинской тюрьме, потом в Акатуе.

— А в Кутомарах не был?

— Проходил раз, неделю столовался, ждал этапа.

— В какой камере сидел в Кутомарах?

— В десятой, — ответил грек. — А ты тоже там был? Я тебя не помню.

— И я тебя не помню, но есть другие люди. Десятая камера была «иванская». Ну-ка скажи, кто ее держал?

— Канарейка.

— Правильно. А теперь ответь другое. Сейчас мы и узнаем, был ли ты в Кутомарах на самом деле.

— Ну?

— Опять?! — стукнул кулаком по столу Прокопий. — Я ж говорил!

— Присказка у меня такая, не ори. Чего спросить хотел?

— Канарейка, как напьется, что делал?

Новенький ответил, не раздумывая:

— Да плакать начинал, как баба.

— Хм. А еще что?

— Песню пел дурацкую.

— Какую песню?

— Да дурацкую, говорю тебе. Глупую песню. «Трубка моя пенковая закурилася, милка моя дорогая зажурилася».

И Цецохо, и даже Авцын ухмыльнулись.

— Верно! Ну, тогда проходи, садись. Как ты с каторги утек?

Обстановка в комнате сразу разрядилась. Атаман потребовал водки и закуски и стал угощать нового знакомца. Они сидели в задней комнате заведения Дворового, держателя бубличного производства. Пахло ванилью и свежим хлебом, за стенкой топали сапогами пекаря. Азвестопуло насторожился:

— А нас тут не накроют?

— Не дрейфь. Хозяин нам обязан, мы ему место расчистили.

— Это как?

Авцын самодовольно пояснил:

— Пришел было другой пекарь, ростовский. Баранки с маком продавал. Чуть у здешнего кусок весь и не отнял. А мы поговорили с ним по душам, он и убрался восвояси. Вот так могём!

Грек выпил полстакана, закусил бубликом и заявил:

— Надо Ростов себе подчинить. Все деньги там!

Стодесятники переглянулись, и Цецохо ответил:

— Легко сказать. Мы сунулись было, да обожглись. Есть там один, Хан Иван зовут. Мускулястый, сволочь. Никак с ним не совладать, батырь! Двоих наших убил.

— На ножик его надеть, и весь разговор.

— Ты, что ли, наденешь? — разозлился есаул.

— А надену, — твердо ответил грек. — И не таких видали. Что он, из железа сделанный? Нет, человек, как все. Значит, хорошая сталь в него без масла войдет.

Атаман покачал головой:

— Мои ребята пытались, да не совладали. А они крученые, в кипятке вареные, нерчинскую каторгу на зуб пробовали.

— Плохо их там варили. Дай мне попробовать.

— Да я будто против? Возьми людей, сколь тебе надо, хоть троих, хоть четверых.

Азвестопуло отмахнулся:

— Разве на манер зрителей в театре. Сам справлюсь, один на один.

— Ну-ну…

— А мне велел не нукать! — рассмеялся Серега Сапер. — Скажи, вы за этим Ханом разведку вели?

Цецохо осторожно ответил:

— Приглядываем вполглаза.

— Надо во весь глаз. Что о нем известно?

— Ловок, бестия. Крови на нем много. В Москве в большом авторитете обретался.

— А сюда как попал?

— Да так же, как и ты. Жарко стало, вот он и утек.

— Ясно… Один он бывает или завсегда при компании?

Авцын придвинулся и сказал вполголоса:

— В бане Хан Иван один бывает.

— В какой?

— Братьев Худовердовых, что на Рождественской улице.

— На виду больно, — засомневался грек. — Надо его в глухое место выманить. В карьер какой-нибудь или на окраину, где людей поменьше.