Книга Дела минувшие, страница 56 – Николай Свечин

Полиции следовало разыграть сцену как по нотам. Предстояло найти кандидата в покойники и спрятать его потом, вывезя из города. После чего оформить все бумаги, распустить слухи, передать дознание судебному следователю и довести историю до обвинительного процесса. На котором «демона» должны будут оправдать… Требовалось максимальное правдоподобие, вплоть до подбора лжесвидетелей и привлечения к игре крупного адвоката из столицы. Операция являлась уникальной – до сих пор Департамент полиции не проводил ничего подобного. Министр сообщил о ней самому государю, тем более что тот помнил Лыкова. Александр Александрович передал сыщику через Игнатьева пожелание вернуться из тюрьмы в целости и сохранности и с победой. Благово счел нужным сообщить это всем участникам совещания. Чтобы знали – Их Величество лично наблюдает за ходом дела. Старательнее будут! А Лыков в камере при случае заявит: я тут не задержусь, слишком нужен самому Арсению Ивановичу Морозову, он меня вытащит… Слова должны дойти до Брехова с Лагеревым и заинтересовать «блиноделов».

Последним вопросом обсудили связь. Ее предстояло наладить Арфину, которого сунут в цинтовку не сегодня завтра. Новый старший надзиратель обязан подыскать среди арестантов осведомителя из числа тех, кто все видит и слышит и готов услужить начальству. По сословному положению Лыков должен будет сесть в дворянскую камеру. А ему надо бы в «иванскую». Но днем сообщение между всеми камерами в Псковском замке было свободным, двери запирали только на ночь. Так что препятствий к общению с нужными людьми возникнуть не должно.

Совещание закончилось ближе к полуночи. Прощаясь с Алексеем, его участники с чувством пожали ему руку. И разъехались. Возле «демона» остался один Благово.

— Два дня зубришь легенду, – приказал он помощнику. – А я тебя по ней гоняю. Зачем приехал в Псков, почему пошел именно в этот трактир, отчего не промолчал, когда начали тебя оскорблять…

— Вот еще георгиевский кавалер позволит всякой сволочи себя позорить! – возмутился Лыков.

— Правильно. И ленту в петлицу вдень.

— Само собой.

— Ну? Что за дела у тебя в Пскове?

— Спросите у Арсений Иваныча, у Морозова.

— А все-таки? Хоть намекни, – настаивал шеф, изображая допрос сокамерников.

— Иконы они скупают старые, дониконианские. Задорого и втихомолку. Деньги платят за них немалые, и потому требуется охранник.

— Так ты простой скуловорот?

— Это как поглядеть, – со значением ответил «демон». – Тридцать тысяч недавно отдали за образ «Неопалимая Купина». Ты держал когда-нибудь в руках такие финажки? То-то. Ну и другие есть секретные дела, о которых чужим знать не положено.

— Не с «блинами» ли связаны те дела?

— А если и с ними, то тебе, дядя, что за интерес?

Павел Афанасьевич вошел в роль:

— Есть интерес, и не копеечный, а тысячный. Продавать надо кое-что, в больших оборотах.

— Та-а-к… Сильно это «кое-что» похоже на настоящие? С монетой я не связываюсь, мелкие купюры тоже не мое. Купцы, любители «кое-чего», имеются. Но это разговор серьезный, за такие проделки за Бугры гоняют. Ты, дядя, хозяина покажи. А с тобой мне говорить не о чем.

Арестант из благородных Алексей Николаевич Лыков был доставлен из Псковского городского полицейского управления в тюремный замок вечером 2 февраля. Его следовало поместить в подследственный коридор второго корпуса, но там в дворянской камере делали ремонт. И новенького заселили в такую же камеру исправительного отделения.