Книга Горячее Белое море, страница 4 – Николай Свечин

— То есть мы не сможем победить Четверной союз^[7]?

— Почему? Сможем, если война продлится еще год-полтора.

— Дядя Витя, объясни дураку с далекого Кавказа, почему войне не продлиться еще год-полтора? Совокупность ресурсов России и ее союзников намного превосходит потенциал наших противников. По численности населения, например, нас в четыре раза больше, чем в Центральных державах. Войну на истощение мы безусловно выиграем.

— Ты прав, Чунеев. Прав в теории, с головой у тебя все в порядке. Но есть факторы, которые ты не учитываешь. Усталость армии, например. Или жеребьевку общинных земель.

Лыков-Нефедьев недоуменно вскинул брови:

— При чем тут это?

— Очень даже при чем, — пояснил Таубе. — Реформы Столыпина в сельском хозяйстве забуксовали, ему не удалось разрушить общину. Больше половины крестьянских владений до сих пор принадлежит мужикам на птичьих правах. Всем — значит никому конкретно. Как правило, раз в двенадцать лет мирской сход перераспределяет наделы. Там ведь есть плохая земля, есть среднего качества и есть хорошая. За хорошую всегда идет драка, вожди общины жульничают, объегоривают своих менее сообразительных товарищей. Очередная всероссийская жеребьевка предстоит в следующем году, весной. А тут мобилизация, кто послабее, угодил в окопы. Из кулаков значительная часть словчила, купила подложные справки о болезнях или пристроилась в разные комитеты помощи фронту. Смикитил уже?

— Мужики на фронте чувствуют себя обманутыми? Полагаете, они перестанут воевать, попросятся домой, чтобы лично горлопанить на сходе?

— А ты не иронизируй над этой темой, — одернул генерал капитана. — Весьма серьезная она и болезненная для главного в стране сословия. А от Петрограда до линии фронта всего четыреста верст. Если дать слабину, тевтоны быстро ею воспользуются. Причем солдатики с отчаяния могут не домой побежать, а в плен. В Германии сейчас два с половиной миллиона пленных Антанты. Из них две трети — русские!

Николай начал горячиться:

— Кто же отпустит мужиков с фронта в военное время? За дезертирство накажут по всей строгости. Власть достаточно сильна для того, чтобы поддерживать дисциплину.

— Ты хоть знаешь, сколько уже сейчас в России дезертиров?

— Ну… много, надо полагать.

Таубе посмотрел лютым волком:

— Если считать вместе с уклонистами, то почти два миллиона.

Лыков-Нефедьев воскликнул:

— Не может быть! Два миллиона штыков, семьдесят дивизий прячутся по лесам?

— Я же сказал — вместе с уклонистами. Те, кто не явился на призывной пункт, формально еще не дезертиры. Или еще много таких, которые ехали на фронт, но не доехали — сбежали по дороге. Их толпы болтаются в прифронтовой полосе каждого из фронтов и даже по окраинам Петрограда.

— У нас, на Кавказе, такого нет.

— Ваш Кавказ — второстепенный участок, все решается и решится на главном направлении.

Капитан не сдавался:

— Только что ужесточили наказание за дезертирство. Теперь за это могут приговорить к смертной казни. Мера отрезвит многих.

— Могут и даже приговаривают, — ответил генерал-майор. — А что с ними происходит дальше, знаешь? Никаких расстрелов нет и в помине. Выносят приговор и откладывают его исполнение до окончания войны. Поскольку тогда царь объявит всеобщую амнистию. Ну, чтобы не убивать человека… А до окончания войны приговоренного к смерти посылают обратно в действующую армию. А тех, кто сбежал не с фронта, а из запасного полка, вообще не судят, тоже суют в окоп, и он считается переведенным в другую часть без всякого суда. Получается фарс вместо наказания.