Книга Святой сатана, страница 54 – Анатолий Леонов

Илларий искоса посмотрел на Феону, и в глазах его загорелись хитрые огоньки.

— Это у меня руки связаны, а у тебя, отец, они свободны.

Он осмотрелся и добавил, понизив голос до шепота:

— Займись этим делом, Христом Богом прошу! Чувствую, что-то здесь не чисто! Личные счеты Арсений со старцем сводит. По службе приказать не могу, ибо нет у меня на это прав, но вот ежели негласно? Тайно, чтобы только я и ты? Согласен?

— Согласен.

— И что тебе понадобится?

— Для начала твое благословение, чтобы покинуть обитель на пару дней.

— Оно у тебя есть. Что еще?

— Пока все!

Они понимающе переглянулись и обменялись заговорщицкими улыбками.

— Мы еще поборемся, – произнес игумен зло и уверенно. – Мы их еще в бараний рог…

Отец Феона ничего не ответил, а только утвердительно кивнул головой.

В канун празднования дня Ильи Пророка^[55] в Песьей слободе, как и во всей державе, народ жил ожиданием предстоящего торжества. Приходские священники за малую мзду от прихожан окуривали ладаном их дома и скотину. При этом самые мотивированные из попов не отказывались заодно воскурить фимиам на полях и огородах.

Зажиточные слобожане, у которых в хозяйстве имелись зеркала, прятали эти «грехи заморские» в прочные скрыни. Счастливые обладатели не менее дорогих и редких самоваров покрывали свои сокровища полотенцами. Делалось это, чтобы, упаси Боже, не увидеть в них своего отражения и уберечься от разящих молний, выпущенных Ильей Пророком. Особо предусмотрительные и осторожные не рисковали даже выпускать на улицу орущих от тоски и одиночества домашних котов, из опасения, что Илья ненароком сожжет избу, стреляя молниями по чертям.

Рыбаки на Юге, Сухоне и Северной Двине в преддверии праздника особенно внимательно осматривали улов и рыбу с ярко-красными глазами, не раздумывая, отбрасывали в сторону. Всем было ведомо, что в эти дни от гнева Святого черти и бесы прятались в реках. Одному богу известно, что за дрянь в таком случае могла попасть в сети?

Девушки тайком просили у пророка любви и верности женихов, бросая в реку камни с привязанными к ним локонами суженых. Старухи рассказывали, что раньше это часто помогало! Однако самыми сильными заговорами в Ильин день считались обереги от колдовства и нечистой силы. Впрочем, об этом говорить было не принято.

С восходом солнца добрые хозяйки в качестве угощения выставляли из дома за околицу караваи хлеба с солью. В каждом дворе с разрешения городского начальства варили к праздничному застолью пиво и хмельной мед, от которого люди, преисполнившись озорного задора, пели непристойные песни, водили хороводы и устраивали довольно двусмысленные игры. При этом сквернословие, ругань и пьянку «в дым» общество осуждало и пыталось бороться, впрочем, без особого для себя успеха.

Омерзительно рано возвращался Яшка-плотник из государева кабака на Мироносицкой в свой неухоженный холостяцкий угол, который снимал в Песьей слободе у стрелецкой вдовы Акулины Вяткиной. Сквалыга целовальник не хотел наливать в долг, пришлось заложить плотницкий набор, что был при нем, но и тех денег, с учетом прежних долгов, едва хватило на ковш хлебного вина. В общем, ни в хомут, ни в козлы. И не пьян толком, и не весел совсем!

Слегка пошатываясь, шел Яшка по узким слободским переулкам и, свирепо озираясь на редких прохожих, горланил «корительные» припевки, половина слов из которых растворялась в его зверином рыке. Иногда он вдруг останавливался и пускался в яростный припляс, хлопая себя ладонями по толстым ляжкам. При этом лицо его не выражало ничего, кроме лютой тоски и неприязни ко всему происходящему вокруг него. Отплясав свое, он обреченно махал рукой и шел дальше, пугая бродячих собак, неловко попадавших под ноги.