Книга Святой сатана, страница 37 – Анатолий Леонов

На рассвете, имеющем у праздных испанцев имя собственное – madrugada, звучащее в переводе на русский язык не очень благозвучно, как «с ранья», отец Феона в сопровождении неизбывного Маврикия пришел навестить своего подопечного, обосновавшегося в большой нежилой пристройке у восточной стены монастыря, служившей некогда в качестве гостевой избы, но заброшенной несколько лет назад после возведения каменных палат. К удивлению иноков, первое, что им бросилось в глаза, была девица Мария Хлопова, недвижимо сидящая почти посередине горницы на грубом стуле с высокой спинкой. У стены на лавке похрапывала баба Маня, выронив из рук клубок с воткнутым в него вязанием. Кроме них в помещении находилось странное сооружение из струганых досок, внешне напоминающее нужной чулан размером в два аршина на сажень, той же высоты. Самого испанца нигде не было видно. Немало подивившись нелепой причуде, заставившей архитектора затащить в дом такой большой нужник, Феона все же осведомился у пришедшей в стыдливое замешательство бывшей царской невесты, что заставило ее в столь ранний час посетить покои одинокого мужчины и где он сам, будь не ладен, коль осмелился на столь легкомысленный шаг?

— Ты, отец, там себе в голове не блажи! – проворчала старая баба Маня, поднимаясь с лавки. – Это совсем не то, о чем ты подумал!

— Так я, сударыня, ни о чем еще и не успел подумать! – улыбнулся Феона. – Экая ты сердитая!

— Поживешь с мое, станешь! – махнула рукой старуха. – Ну хватит, Машка, пошли, пора и честь знать.

Мария, все это время сидевшая на стуле как заговоренная, глубоко выдохнула и попыталась встать на ноги.

— ¡Santa María! Благородная донна! – раздался из «нужника» страдальческий голос Чурригеры. – ¡Un momento!

Но было уже поздно, обе женщины направились к выходу со всей поспешностью, на которую были способны. Расстроенный архитектор выскочил из своего загадочного строения в одних портках и сорочке, держа в руке большой лист бумаги.

— Всего пару эскизов! – умоляюще воздел он руки к небу, потрясая рисунком. – Могу ли я хотя бы рассчитывать на еще одну встречу?

— Там видно будет, – неопределенно пожала плечами баба Маня, стоя в дверях и пропуская вперед свою внучку, которая, учтиво поклонившись, вышла, так и не проронив ни слова.

— И как это прикажешь понимать? – спросил отец Феона, после небольшой паузы, переведя удивленный взгляд с закрытой входной двери на безмерно расстроенного испанца. – Может быть, у вас принято с утра, в присутствии знатных дам, рисовать картинки на ретираде^[32], но у нас так не делают, а церковь осуждает безусловно!

— ¡Válgame Dios!^[33] – в отчаянии замотал головой дон Алонсо Турчанинов. – Вы неверно поняли, святой отец! В действиях моих не было ничего предосудительного! Я объяснюсь, если позволите?

— Изволь, любезный, – согласился Феона, – только прежде накинь на себя что-нибудь. Негоже человеку в Божьем доме исподним светить!

Дон Алонсо поспешно взял с лавки и надел на себя испачканный краской домашний халат, попутно подняв с пола итальянский карандаш^[34] и, размахивая им, запальчиво произнес:

— То, что вы, отче, называете ретирадным местом, на самом деле является чудесным изобретением итальянца Джованни Батиста дела Порта и зовется камерой Обскура. Построена камера по чертежам из его книги «Натуральная магия». Я лишь слегка ее усовершенствовал. ¡Es un milagro!^[35]