Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 74 – Сергей Орлов

— Магическая сила с тех пор увеличилась?

— А должна была? — раздражённо отозвался Феликс, и по голосу было слышно, что вопрос он воспринял как очередной укол. — Мне ближайшие полгода вообще запретили магией пользоваться! По твоей вине, кстати!

Новость эта была хорошей и плохой одновременно. Хорошая часть: он не подгонял процесс, а значит, пепел набирал силу сам по себе и не так быстро, как мог бы. Плохая: попробуй он хоть раз колдовать, я бы увидел, как эта дрянь ведёт себя под нагрузкой, и понял бы, сколько у нас времени. А так оставалось только гадать.

Ладно. Посмотрим тогда, что там с заглушкой.

Ставил я её на совесть, плотно, как забивают пробку в бочку с чем-то, что не должно вытечь ни при каких обстоятельствах. И держалась она ровно там, где я её оставил. Только вот теперь пепел облепил её со всех сторон, забился в стык, а края у неё оказались тонко и аккуратно сточены.

Чёрт…

По моим прикидкам, заглушке оставалось недели три. Может, месяц, если Феликс не будет перенапрягаться или использовать магию. А дальше что? Ставить заново? И кто, интересно, гарантирует, что у меня получится это провернуть, когда внутри уже хозяйничает чужая дрянь? И как эта дрянь вообще отреагирует на моё вмешательство?

А вот это, кстати, стоило проверить прямо сейчас…

Я поднял свободную ладонь и разжёг на ней небольшой огонёк. Родовое пламя послушно легло тёплым спокойным комком, и тёмные жилы Морнов внутри него шевельнулись, будто им самим было любопытно провести этот эксперимент.

— Сейчас будет немного жечь. Потерпи.

Феликс нервно кивнул и уставился на огонь.

Я поднёс истинное пламя к печати, ожидая увидеть хоть какую-то реакцию: шипение, сопротивление, отход пепла от края узора. Но вместо этого пепел встретил моё пламя так, будто ждал его с самого утра, и потянулся по огню вверх, к моей руке, а вместе с ним вверх поползла и вся комната, разом стёршись до серой мути.

Откуда на меня неожиданно посмотрел Тихон. Вместо глаз, как и в нашу последнюю встречу, у него чернели два провала, и провалы эти глядели точно мне в лицо.

А потом он ухмыльнулся и, кажется, даже подмигнул.

И шагнул вперёд.

Серая крошка расступилась под его ногами, старик подошёл вплотную, поднял руку и мягко, почти ласково, накрыл мою ладонь с огнём своей сухой ладонью. Пламя под ней погасло. А следом чужие пальцы сжались, и я всем нутром почувствовал, как эта хватка тянет меня к себе, внутрь, туда, где крутится пепел.

А в следующее мгновение я смог собрать волю в кулак и выбросить себя из этого видения.

Я отшатнулся так, что задел бедром стол, выпустил руку брата и с полдесятка секунд просто дышал, упираясь ладонью в столешницу. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха на спине была мокрая, а правая ладонь, та самая, которую он накрыл, ощущалась ледяной до самого запястья.

Феликс замер с задранным рукавом и приоткрытым ртом, забыв про всю свою породистую выдержку. Дед оторвался от подоконника и шагнул ко мне, и на его лице впервые за всё наше знакомство читалась тревога.

— Что случилось? — коротко спросил он. — Что ты увидел?

Я разогнулся и потёр ладонь о штанину, пытаясь вернуть ей хоть какое-то тепло.

— Похоже, у меня для вас плохие новости…

Рассказать деду про Ольховку я решил практически сразу.