Книга Восхождение Морна. Том 6, страница 92 – Сергей Орлов

— Вот, — выдохнула Серафима. — Вот к чему надо стремиться…

Моя подруга была абсолютно права. Вот так выглядит настоящая сила, когда её хозяевам не нужно ничего доказывать и они просто делают то, что умеют. До этого уровня мне расти годы, может быть десятилетия, но впервые за обе жизни я точно видел, куда именно двигаться, а это уже полдороги.

Работаем, Артём. Работаем.

После танца Жилин наконец остался один у дальней стены, привалился к ней широким плечом с бокалом в руке и таким облегчением на лице, будто просители, осаждавшие его весь вечер, были зубной болью, которая наконец отпустила. Корпус чуть развёрнут к выходу, взгляд пустой, расфокусированный, как у человека, который больше не собирается никого слушать.

Мужик откровенно устал от чужих просьб и предложений, и если я хочу с ним поговорить, делать это надо сейчас, потому что потом будет поздно.

Самое время напомнить Гнедичу о нашем маленьком уговоре, но комендант и тут меня опередил, материализовавшись рядом раньше, будто всё это время караулил из-за ближайшей колонны. Откуда он взялся, я даже не заметил, что для человека его комплекции и громкости было само по себе достижением.

— Артём Родионович! — голос у коменданта звенел чуть громче, чем требовалось, а улыбка расползлась шире, чем позволяли обстоятельства. Весь вечер вымотал его основательно. Под глазами залегли тени, на висках блестел пот, безупречный мундир сбился на плече, и в целом Гнедич напоминал извозчика, который три часа подряд гнал лошадей по раскисшей дороге и мечтал только о том, чтобы кто-нибудь забрал у него вожжи. — Я как раз вас искал! Обещание есть обещание, а Борис Гнедич слово держит, это вам любой подтвердит.

Он произнёс это с такой гордостью, будто «держать слово» было редким ремеслом, которому он обучался годами, а не базовым требованием к человеку. Впрочем, для коменданта Сечи это, пожалуй, и впрямь было достижением.

— Тимофей Андреевич сейчас один, момент идеальный, — Гнедич заговорщески понизил голос, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах дорогого одеколона, смешанного с нервным потом. — Я вас представлю, скажу пару тёплых слов, обрисую перспективы. Поверьте, после моей рекомендации он будет слушать вас совсем иначе, чем всех этих… — он неопределённо махнул рукой в сторону зала, одним жестом списав в утиль всех просителей, которые осаждали Жилина весь вечер.

Удивительное дело. Усталость, которая минуту назад читалась в каждой складке его лица, испарилась, стоило Гнедичу заговорить о деле, в котором маячила хорошая прибыль. Глаза заблестели, спина выпрямилась, голос окреп. Я видел такое у старых промоутеров в прошлой жизни: мужик весь день на ногах, еле языком ворочает, но стоит заговорить о деньгах, и глаза загораются, будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Гнедич был из той же породы.

— Идёмте, Артём Родионович, идёмте, пока к нему снова кто-нибудь не прилип.

Мы двинулись через зал. На ходу Гнедич преобразился окончательно: расправил мундир, пригладил волосы, подтянул осанку, и к тому моменту, когда мы подошли к Жилину, от вымотанного чиновника не осталось следа. Передо мной шагал комендант Сечи, излучающий покровительственное радушие, как печка излучает тепло, то есть без малейшего усилия и вне зависимости от того, нуждается ли в нём кто-нибудь.