Книга Восхождение Морна. Том 6, страница 87 – Сергей Орлов

— С пары нот, говорите? — переспросил я, и где-то на задворках сознания голосок здравого смысла робко попытался возразить, но был заглушён азартом, который, как обычно, оказался громче. — Ловлю на слове.

Я прикрыл глаза, поймал в памяти мотив и тихо затянул:

— Счастья вдруг… в тишине… постучало в двери…

В голове мелодия звучала идеально. Беда была в том, что голосовые связки семнадцатилетнего аристократа категорически отказывались воспроизводить то, что помнила пятидесятичетырёхлетняя голова. Прежний Артём, судя по всему, за всю жизнь не спел ни одной песни громче гимна Империи, да и тот, похоже, мычал себе под нос.

Но скрипач всё-таки наклонил голову, прислушался и осторожно повёл смычком. Виолончелист подхватил. Флейтист вступил следом и на три секунды, ровно на три восхитительные секунды, показалось, что сейчас всё сложится, прямо как в том старом фильме, где жулик в царских палатах напел тот же мотив, музыканты подхватили, и через мгновение весь зал уже вовсю отплясывал.

Но не сложилось. Скрипач ушёл в какую-то местную народную мелодию, которая была похожа на мою примерно так же, как пьяная драка похожа на фехтование — вроде все машут руками, а результат совершенно другой. Виолончелист его не расслышал и продолжал тянуть свою версию, так что вдвоём они звучали как два кота на заборе, каждый из которых орал свою песню, искренне уверенный, что именно он тут солист. А флейтист так и вовсе перестал играть. И правильно, кстати, сделал.

Ладно, с мелодией, кажется, не вышло. Бывает. Ну, я хотя бы попытался…

— Знаете что? Просто сыграйте что-нибудь своё, от чего народу захочется хорошенько потанцевать. «Три атамана», «Девку с Рубежного», что угодно, лишь бы живое. Справитесь?

Скрипач переглянулся с товарищами, и я видел, как в глазах у них загорелось что-то живое, но тут же потухло.

— Ваше благородие, это ж кабацкие песни, — скрипач понизил голос и нервно покосился в сторону зала. — А тут архимаг Длани Императора сидит, люди из столицы, чиновники… Нам же потом голову оторвут.

— Архимаг — нормальный мужик, — сказал я. — Поверь мне, он тоже хочет повеселиться, а не слушать ваши похоронные марши. А если кто-то начнёт возмущаться, валите всё на меня. Скажете, наследник Морнов совсем крышей поехал, пригрозил и заставил вас играть эту безвкусицу.

Музыканты переглянулись. По лицам было видно, что перспектива свалить вину на сумасшедшего аристократа их не то чтобы успокоила, скорее добавила новых поводов для беспокойства, но желание наконец-то сыграть по-настоящему оказалось сильнее страха. Скрипач кивнул флейтисту, флейтист кивнул виолончелисту, и с первых же нот стало ясно, что эти четверо всю жизнь играли совсем не ту заунывную тягомотину, которую заставляла их играть Гнедич.

Мужики умели играть. И, судя по первым нотам, ещё и соскучились по нормальной музыке не меньше, чем весь этот зал, потому что мелодия ворвалась в помещение так, как свора гончих врывается в комнату, где три часа заседали чиновники: шумно, нагло, с полным пренебрежением к протоколу. Задорная, хулиганская, с таким ритмом, который не просил, а требовал, чтобы ему подчинились.

Первая пара ног затопала через пять секунд, вторая через десять, а через полминуту по залу прошла волна, от которой люди распрямились, улыбнулись и вспомнили, что у них есть тела, которые умеют не только стоять с бокалами и медленно деревенеть.