Книга Восхождение Морна. Том 6, страница 35 – Сергей Орлов

Громобой взял письмо, спрятал за обшлаг мундира и коротко кивнул. Не потому что был польщён, а потому что знал: когда Пётр говорит «только тебе», это означает, что ставки выше, чем кажется на первый взгляд. Он уже развернулся к двери, когда остановился и произнёс то, что не давало ему покоя с самого начала разговора.

— Камень Истины показал ранг Е. Если мальчик действительно тот, за кого мы его принимаем, откуда всё это?

— Камень Истины показывает то, что видит на поверхности, — Пётр потянулся к блюду с виноградом, сорвал ягоду, и в этом медленном, ленивом движении маска начала возвращаться, скользнув на лицо привычно и естественно, как одежда, которую надевают каждое утро. — А я за тридцать лет на этом стуле выучил одну вещь: самое опасное всегда прячется там, куда никто не догадывается заглянуть.

Он съел виноградину, причмокнул, и глазки снова забегали.

— Иди. И скажи повару, что я жду фазана через полчаса. И пусть пришлёт… как её… рыженькую. Новенькую. Нет, ту, другую. Впрочем, обеих. Кстати, Громобой, ты женат?

Громобой посмотрел на Императора и в который раз за восемнадцать лет почувствовал, как по позвоночнику проходит холодок восхищения, замешанного на чём-то, что при других обстоятельствах можно было бы назвать страхом.

Ни разу за тридцать лет Пётр не позволил себе сказать что-то умное на публике. Ни разу не пошутил так, чтобы кто-то заподозрил за шуткой настоящий интеллект. Тридцать лет он играл дурака перед людьми, каждый из которых мнил себя умнее его, и за всё это время ни один из них так и не понял, что проиграл партию ещё до того, как сел за стол.

За свою жизнь Громобой встречал сильных магов, великих полководцев и блестящих стратегов, но ни один из них не вызывал у него того, что вызывал этот румяный толстяк с виноградом в пухлых пальцах. Абсолютную, безоговорочную преданность. Не из страха или из долга, а из простого понимания, что перед ним самый умный человек в Империи, и если кто-то способен удержать этот мир от падения в пропасть, то только он.

— Нет, Ваше Величество, — ответил Громобой.

— И правильно, — сказал Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов. — Одинокому проще. Никто не выносит мозг из-за случайного взгляда на милую попку молодой фрейлины.

Он закрыл глаза, и маска вернулась так легко и естественно, будто никуда и не уходила. Румяное лицо расслабилось, на губах заиграла сонная улыбка, а пухлые пальцы снова потянулись к винограду.

Пётр Четвёртый снова превратился в того самого безобидного толстяка, которого триста аристократов каждый вечер провожали снисходительными улыбками, даже не подозревая, что ни одна из этих улыбок не осталась незамеченной.

Я стоял у прилавка, рассматривал приглашение коменданта и прикидывал, сколько именно способов испортить мне вечер имеется у человека, который за двенадцать лет на этой должности превратил слово «гостеприимство» в разновидность вымогательства.

Бумага была хорошая, плотная, с тиснёной печатью канцелярии. Формулировка обтекаемая: «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя». Без имени, без титула, без единого намёка на то, кого именно комендант собирается чествовать.

Скромность, конечно, украшает, но когда скромничает человек, который берёт мзду даже с похоронных процессий, это не скромность, а расчёт: чем меньше информации в приглашении, тем больше гостей придут просто из любопытства, а чем больше гостей, тем внушительнее выглядит приём, тем довольнее «высокий гость» и тем толще конверт, который комендант получит за «организацию мероприятия».