Книга Восхождение Морна. Том 6, страница 21 – Сергей Орлов

Когда шаги на улице стихли, я нашел в себе силы повернуться и посмотреть на Надю.

Она стояла у алхимического стола, опершись на него обеими руками, и смотрела перед собой. Глаза красные, но сухие, потому что Надежда Ковалёва была из тех женщин, которые плачут потом, когда никто не видит, а при людях держатся так, что позавидует иной гвардеец. Только завязка фартука была намотана на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел.

Говорить «всё будет хорошо» я не стал, потому что не знал, будет ли, и «он жив» тоже, потому что доказательств у меня не было никаких. Вместо этого просто подошёл, встал рядом и заговорил о фактах, которые были единственным, что я мог ей сейчас предложить и что имело для неё хоть какую-то ценность.

— Надь, они не нашли его останки. Это важно.

Она не повернулась, но пальцы на завязке фартука чуть замедлились, и я понял, что слушает.

— Надь, смотри. Если бы паучьи гончие убили его вместе с остальными, останки были бы там же, рядом, потому что тварям нет никакого смысла утаскивать одно тело и оставлять четыре. Если бы что-то покрупнее забрало его, обязательно остались бы следы — кровь, борозды, хоть что-нибудь. А там чисто, ты сама слышала.

— И что это значит? — голос ровный, контролируемый, но южный акцент проступил так явно, что «значит» превратилось в «значыть», и я знал, что это верный признак того, что внутри у неё всё трясётся, хотя снаружи она держится.

— Это значит, что мы чего-то не знаем, а это совсем не то же самое, что всё кончено.

Надя повернулась, и на лице было написано всё то, что она не говорила вслух, и читать это Даром я не стал, потому что есть вещи, которые нельзя считывать в процентах, даже если технически умеешь это делать.

— Твой сын пропал, но это ещё ничего не значит, — продолжил я. — В конце концов бывали случаи, когда ходоки выживали в Мёртвых землях месяцами, и даже годами — прятались по руинам, находили укрытия, питались чем придётся и в итоге всё равно выбирались, так что списывать его со счетов только потому, что прошло полгода, я не собираюсь. Другое дело, что соваться туда прямо сейчас, наспех, без нормальной разведки и без Марека, было бы чистой воды самоубийством.

Правда, я не стал уточнять, что те, кто выбирался, обычно делали это с такими глазами, от которых хотелось отвести взгляд, и что большинство из них потом месяцами сидели в углу и не разговаривали ни с кем, включая собственных жён и детей. Всё это было правдой, но такой, которую матери знать совершенно необязательно. Особенно когда она не помогает, а только добавляет поводов не спать по ночам, которых у Нади и без того хватало с запасом.

— Так что я разберусь с этим, Надь, — сказал я. — Только не сейчас и не наспех, а когда будут нужные люди, нормальная разведка и хоть какое-то понимание того, что там вообще произошло.

Я понимал, что мои слова прозвучали жёстко, но Надя заслуживала честности, а не красивых слов, которые рассыплются при первом столкновении с реальностью. Она это тоже понимала, потому что молчала секунду, другую, а потом медленно кивнула.

— Спасибо тебе… — тихо произнесла Надя.

Потом она выпрямилась, убрала прядь с виска, глубоко вдохнула, и на моих глазах произошло то превращение, которое я уже видел не раз и которое особенно участилось после отъезда Марека: женщина, которой больно, уходила куда-то вглубь, а наружу выходил алхимик, для которого мир состоял из формул, пропорций и сроков годности, и именно в этом мире она и пряталась, когда всё остальное становилось невыносимым.