Книга Восхождение Морна. Том 5, страница 25 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Бита прилетела в подбородок. Шипы впились в кожу, голова запрокинулась, глаза закатились. Подавитель рухнул на песок, клинки выпали из разжавшихся пальцев и глухо ткнулись в песок рядом с ним.

Сизый стоял над ним, тяжело дыша. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь, бита в руках мелко подрагивала. Он посмотрел на лежащего Подавителя, потом на меня, и я видел, как дёрнулся клюв, будто по привычке хотел выдать что-то громкое, дурацкое и совершенно неуместное.

Но не выдал.

— Это тебе за братана, — хрипло произнес он, отходя от своего противника.

Зона подавления схлопнулась в ту же секунду, и дар вернулся с такой силой, будто открыли кран, который пережимали весь бой. Информация хлынула потоком: огневик на одном колене, печать едва тлеет, резерв на донышке, ядро трещит по швам от перегрузки таблеткой. Он не мог драться, даже если бы захотел. Тело — да, тело ещё стояло, но магии в нём осталось меньше, чем воды в колодце посреди пустыни.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на своего коллегу, который лежал на песке и не двигался. Потом снова на меня, и я видел, как решение прошло по его лицу, медленно, тяжело, потому что этот мужик не из тех, кто складывает руки, пока может сжимать кулаки. Но он был профессионалом, а профессионал отличается от фанатика тем, что знает, когда бой окончен.

Огонь в его ладонях погас. Печать перестала мерцать. Он медленно поднялся, опустил руки и посмотрел мне в глаза.

— Достаточно, — устало произнёс он. — Вы победили.

Я хотел сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь такое, что потом пересказывали бы в тавернах, красивое и мудрое, от чего старики кивали бы головами, а молодые девки вздыхали. Но у меня были сломаны рёбра, левый глаз заплывал, и единственное, на что хватило красноречия, было:

— Хороший бой.

Огневик фыркнул, и в этом фырканье было что-то похожее на усмешку.

— Бывали и получше, — он сплюнул кровью на песок, посмотрел на неё с каким-то отстранённым интересом, а потом снова на меня. — Но ты дерёшься не как аристократ. Откуда у тебя такая…кхм… уличная техника?

— Тяжёлое детство.

Он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся, совсем чуть-чуть, и в этом не было злости, только усталое признание одного бойца другим.

— Тяжёлое детство, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ладно. Живи, студент. Но если когда-нибудь захочешь нормальный спарринг, без трибун и без этого балагана, найди Грача в Нижнем квартале. Грач — это я.

Он развернулся и пошёл к напарнику, тяжело и устало, но держа спину прямо.

Арена молчала ровно одну секунду.

А потом взорвалась так, что показалось, будто деревянные трибуны наконец сдадутся и сложатся внутрь, похоронив под собой всех, кто на них сидел. Люди вскакивали с мест, орали, обнимались с незнакомцами, топали ногами так, что доски ходили ходуном. Кто-то опять забрался на перила и размахивал уже не рубахой, а чужой курткой, которую стащил у соседа, и сосед это видел, но ему было плевать. Где-то на левом секторе начали скандировать «Морн!», и скандирование расползалось по рядам, захватывая ряд за рядом, как пожар.

Я стоял посреди арены, держась за бок, и слушал, как тысячи человек орут мою фамилию, и это было приятно, лестно, и всё такое, но если бы кто-нибудь прямо сейчас хлопнул меня по плечу, я бы, скорее всего, упал и больше не встал.