Книга Восхождение Морна. Том 4, страница 150 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— Ты сам не замечаешь, — её голос звучал ровно, только на самом краю, там, где слова переходили в дыхание, что-то подрагивало. — Ты бегаешь по этому городу, строишь планы, спасаешь людей, ввязываешься в драки и думаешь, что всё это только про тебя. Что ты один, что за тобой никого, что если тебя не станет, мир просто пожмёт плечами и пойдёт дальше…

Её карие глаза блестели, и я видел, как она держится, как сжимает внутри себя что-то большое и тяжёлое, не давая ему вырваться.

— А ты оглянись, Артём. Оглянись и посмотри, сколько людей за тобой стоит. Марек, который бросил всё и пошёл за тобой. Серафима, которая три года никого к себе не подпускала, а ты прошёл сквозь её лёд, как будто его и не было. Сизый, для которого ты единственная семья. Варя и Игнат, которые впервые за долгое время чувствуют себя нужными. И я…

Она запнулась, и рука на моей щеке замерла.

— Я уже потеряла сына, — произнесла она, и голос наконец сломался… — Мой мальчик где-то там, в Мёртвых землях, живой или мёртвый, и я каждый день просыпаюсь с этим, и каждую ночь засыпаю с этим, и ничего не могу сделать. И я не хочу…

Она сглотнула, и по щеке скользнула одна-единственная слеза, быстрая и злая, которую Надежда тут же стёрла тыльной стороной ладони, будто рассердившись на себя за слабость.

— Не хочу…

Она убрала руку с моей щеки и отвернулась, пряча лицо. Плечи мелко дрожали, и я видел, как она заталкивает всё обратно, потому что Надежда Ковалёва не из тех, кто плачет на людях. Она из тех, кто плачет ночью, когда никто не видит, а утром встаёт и продолжает бороться дальше.

— Надь, — сказал я, и слово это прозвучало мягче, чем я рассчитывал.

Она покачала головой, не оборачиваясь, и пошла к двери, на ходу вытирая глаза фартуком, и у самого порога остановилась, но так и не повернулась, а только сказала, глухо и коротко:

— Не смей умирать, слышишь? Просто не смей.

И вышла.

Дверь закрылась, и я остался один.

Гул трибун проникал сквозь стены равномерной, тяжёлой волной, пять тысяч человек дышали, говорили, смеялись и ждали зрелища, а я стоял в пустой каменной комнате и смотрел на закрытую дверь, за которой только что исчезли люди, ради которых всё это имело смысл.

Я опустился на лавку и упёрся локтями в колени.

Странная штука. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни, месяцы в этом мире, бесконечные планы, расчёты, стратегии. Я привык думать о людях как о фигурах на доске, как о ресурсах, потенциалах и вероятностях, потому что так проще, потому что так безопаснее, потому что если не привязываешься, то и ничего не теряешь.

А потом оглядываешься и понимаешь, что привязался. Незаметно, исподволь, где-то между бухгалтерией и зельями, между тренировками и перепалками, между «братаном» и «наследником». Что рыжебородый великан стал для тебя больше, чем телохранитель. Что девчонка с фиолетовыми глазами стала больше, чем сильный боец в команде. Что мокрый наглый голубь стал больше, чем полезная химера. Что женщина, которая забывает надеть штаны и варит гениальные зелья, стала больше, чем деловой партнёр.

Я потёр лицо ладонями и выпрямился.

Ладно. Значит, тем более нельзя проиграть. Не ради гордости, не ради репутации, не ради планов и не ради того, чтобы доказать что-то Бестужеву, Злате или всей этой Академии. А ради людей, которые только что вышли за эту дверь и которые почему-то решили, что я стою того, чтобы за меня волноваться.