Книга Пустующий трон, страница 529 – Кен Лю

Но всякий раз, когда Кинри спрашивал мать об основании Укьу-Тааса, в ее взгляде появлялись тоска и боль, которых мальчик не мог понять. Теперь он сообразил, что ей просто не хотелось лгать, и даже то, что она умалчивает о тех или иных фактах, терзало ее изнутри.

Кинри не знал, чем Гозтан занималась в прошлом и какие преступления ей пришлось совершить ради создания Укьу-Тааса. Но даже после того как юноша прочитал все донесения и свидетельские показания, даже после всех тех ужасов, которые Кинри увидел своими глазами, и кошмаров, которые ему приснились, одно оставалось неизменным, непреложным: мать любила его, а он любил ее. Он любил маму, несмотря на все ее прегрешения. И от этого на сердце у Кинри становилось еще теплее и еще больнее.

Когда в гости к нему заявилась Цветочная банда, Кинри едва не сказался больным и не отправил всех восвояси. Как изменится их отношение теперь, когда друзьям стало известно, что в его жилах течет кровь ненавистных льуку?

Но Рати, Види, Арона и Мота вовсе не затронули эту тему.

Сперва он был им благодарен, считая, что независимо от происхождения они по-прежнему видят в нем друга, прежнего Кинри Рито. Но после нескольких непринужденных реплик о том, как ему повезло, юноша понял, что члены Цветочной банды предположили, будто он принял свое наследие дара и отверг мать-льуку с той же радостью и легкостью, с какой человек отказывается от ложных убеждений, единожды узнав истину.

Между ними существовала – и постоянно росла – пропасть жизненного опыта. Кинри задумался, насколько же велика в таком случае пропасть между ним и Одуванчиком… точнее, Фарой, принцессой Дара?

Членам банды, как и Кинри, было позволено свободно перемещаться по Последнему Укусу, но запрещалось покидать его. Рати рассказывала о чудесах, что увидела в лабораториях, и об экспериментальных камерах; Види поведал о многочисленных реформаторских предложениях, которые императрица отвергла за последние годы и навсегда запечатала в архивах Последнего Укуса. Многие из этих предложений сделали бы Дара совершенно иной страной, не похожей на ту, где они жили. Ароне не давали покоя считавшиеся утраченными пьесы и песни времен государств Тиро и правления императора Мапидэрэ, о которых ей было известно лишь по слухам, а Моту по-прежнему занимало расследование судьбы маршала Гин Мадзоти.

— Она вовсе не была изменницей, – радостно сообщил Мота, сияя так радостно, как Кинри не мог и припомнить.

— Откуда ты узнал? – спросил он, чтобы лишний раз не говорить о себе.

— Пойдем покажу.

Печати на свитках оставались сломаны. Дзоми до сих пор так еще и не решила, использовать их или нет в качестве улик на процессе, посвященном государственной измене.

Поэтому Кинри удалось прочесть объемные отчеты о суде над Гин Мадзоти: запись первой беседы между императрицей Джиа и принцессой Фарой (которая тогда была еще ребенком и не имела ни малейшего представления о политических веяниях и волнениях, царивших вокруг); заявления первого министра Кого Йелу, требовавшего доказательств; свидетельства Дзоми Кидосу о том, что Гин Мадзоти планировала восстание; собственные показания маршала, яростно отрицавшей любые обвинения; предсмертную записку секретаря предусмотрительности Рина Коды, признавшегося, что он был соучастником заговора императрицы; признания Дору Солофи и Ноды Ми, подтверждающие версию Рина Коды; отказ Дзоми Кидосу от прежних показаний и обвинений; личное признание императрицы в подкупе свидетелей; и, наконец, записанную собственноручно императором Рагином продолжительную беседу между ним и маршалом, в завершение которой Гин Мадзоти переломила свой клинок, чтобы показать, что не станет искажать правду ради достижения политической стабильности и ни за что не примет ложь Джиа.