Книга Пустующий трон, страница 237 – Кен Лю

Нельзя отрицать: за смелость и самопожертвование Кутанрово и ее племя были щедро вознаграждены. Но она не забыла цену побед, не забыла умерших от голода стариков и старух, не забыла матерей, убивавших зачатых от агонов детей. Она помнила погибших друзей и родных, помнила убитых ею самой наро и кулеков агонов и варваров дара-рааки. Все эти годы она держалась благодаря несгибаемому духу льуку и вере в безоговорочную победу, как бы далека та ни была.

А теперь этот мелкий аристократишка, этот жалкий сопляк, волчонок, добровольно выдравший себе клыки и завернувшийся в овечью шкуру, вздумал командовать ею от имени местного императора, марионетки, игрушки, с которой великая Танванаки забавлялась в постели. Кутанрово лучше других понимала природу опасности, угрожающей льуку. Коренное население в сто с лишним раз превосходило численностью завоевателей, и никто из местных не забыл кровавые расправы, которые льуку были вынуждены совершать, дабы установить на этих островах свою власть. Стоит льуку утратить свою волчью природу, как овечки, прикидывающиеся невинными, при первой же возможности затопчут повелителей до смерти.

Тан-тааса ел добытое ею мясо, но не ведал благодарности, он ничего не знал об осмотрительности и о духе льуку. Кутанрово намеревалась поступить, как считала необходимым, даже если придется покалечить этого болвана.

Она не могла спокойно смотреть, как ради удобства низменных дара-рааки, жестокого и коварного народа, который следует истребить или поработить, Танванаки и Гозтан отрекаются от наследия пэкьу-вотана и ни во что не ставят жертвы множества льуку, погибших за светлое будущее своих детей. Ей было больно видеть, как Саво Рьото, ребенок, ради которого они с другими танами принесли столько жертв, якшается с дара-рааки и мнит себя одним из них. Но Кутанрово умерила гнев, не выдала своих чувств ни жестом, ни взглядом. Она решила быть хитроумной и дальновидной, как пэкьу Тенрьо. Тан-тааса смотрел на токо давиджи Надзу Тей с почтением и явно надеялся на ее одобрение. А если учесть, что волосы Надзу заколоты наконечником копья, украшенным племенными узорами Саво…

— Вотан, – произнесла Кутанрово спокойно, не выпуская брыкающегося младенца, – я ни в коем случае не ставлю под сомнение слова вашей подруги и ваше уважаемое мнение. Но пэкьу-вотан, да будет он вечно прославлен на пиру Все-Отца в Великом шатре за горами Края Света, всегда требовал от меня предельной бдительности. Могу я узнать, какие сведения предоставляет вам токо давиджи?

Саво наморщил лоб, не понимая, к чему клонит Кутанрово. Придворные учителя, в качестве отличительного знака носившие заколки из костей гаринафина, были обязаны предоставлять планы уроков на рассмотрение особой комиссии, чтобы не возникало подозрений, будто они развращают своих учеников-льуку запретными темами. На деле это требование было лишь простой формальностью, и цензоры почти никогда не отклоняли заявки, особенно если к тем прилагалась щедрая взятка. Тем не менее, поскольку Надзу не являлась его официальным наставником, ей было позволено информировать его обо всем на свете.

— Она сообщает мне все, что я хочу знать, – ответил Саво, – честно и без утайки. – Юноша намеренно говорил высокомерным тоном, чтобы показать, что не берет у Надзу нелегальные уроки, а их встречи проходят исключительно по его воле. Своим вопросом Кутанрово намекала на необычность его занятий, но ничего противозаконного он не совершал. – Я полностью доверяю этой женщине и считаю ее близким другом, – добавил он, сделав акцент на слове «доверяю».