Книга Зловещие топи, страница 166 – Виолетта Орлова

Сестры вообще предпочитали с ним не разговаривать; только вежливо справлялись о самочувствии и тут же поспешно уходили, словно больше их ничего не интересовало. Зато тетушка Ритулия, будучи страстной охотницей до слезных мелодрам, полюбила подолгу сидеть на его постели и смотреть на него столь трагическим взглядом, что бедный Тин потом часами мучился в догадках – то ли у печальной родственницы все так плохо, то ли у него самого дела идут не очень.

Близкие вдруг резко переменились к нему, сделались такими чужими, неродными, что бедный юноша терзался от мысли: нет ли в том его собственной вины? Тин решительно ничего не понимал. Да, он сильно отравился в дороге, долго болел, страдал лихорадкой, однако теперь юноша чувствовал себя прекрасно. Почему же его по-прежнему держат в больнице и пичкают лекарствами, от которых все время хочется спать? Но самое главное, почему его не навещают друзья? Люди, которых он более всего мечтал увидеть, лежа на своей раздражающе белой и безукоризненно чистой постели. Неужели про него забыли?

Но нет, такого быть не могло! Артур скорее забыл бы про самого себя, нежели про своего лучшего друга. Так в чем же дело? Тин уже не раз спрашивал отца, однако тот всегда очень чудно реагировал на подобные, вполне естественные вопросы – как-то странно сжимался, пригибался на ногах, бледнел и начинал отнекиваться. В те моменты голос его становился ниже на несколько октав, звуча как ненастроенный инструмент, а потом родитель и вовсе испуганно замокал. Тин терялся в догадках, мучился, умолял его рассказать, что происходит, однако когда сын бывал слишком настойчив, Дорон просто выходил из палаты, не желая ничего объяснять.

Во всем этом присутствовала какая-то неразрешимая загадка, тайна, над которой Тин уже немало поломал себе голову. Мальчик совершенно не помнил тот переполох, который он учинил в своем гнездиме в день возвращения. Предался забвению и коварный Тахир Кремлек, чье имя до смерти напугало Дорона. Лишь совместное путешествие с друзьями до Тимпатру светило в голове Тина подобно солнцу; мальчик помнил малейшие детали, вплоть до пеммикана, которым он кормил своих спутников. Благородный образ Артура, светлый – Даниела, чуть более смазанный – Тода, прекрасный – Дианы, геройский – Инка, преданный – Рикки, страстный – Кирима и Тиллиты – все участники их совместной экспедиции очень ярко проявлялись в сознании юноши, покуда он в полном одиночестве скучал в палате до того момента, как медсестра не вколет ему очередное лекарство.

Но вот возвращения домой, Тин, увы, совсем не помнил. Будто кто-то специально удалил эту информацию из его головы, посчитав ее ненужной. Именно из-за этого пробела в памяти юноша мучался более всего. Сперва он надеялся, что друзья придут и разъяснят ему всю ситуацию, однако чем больше проходило времени, тем меньше становилась его надежда, покуда и она и не истлела, как уголек в потухшем костре.

Впрочем, вскоре статичное положение его наконец изменилось. Об этом Тин догадался сразу же, как увидел своего лечащего врача. Тот редко бывал у пациентов в силу великой занятости, но сегодня решил лично почтить Тина своим присутствием. Блистательный доктор ворвался к нему в палату, как легкий оюньский ветер – стремительно и беспечно. Лицо его не теряло благожелательности; оно было добрым, успокаивающим, внушающим надежду. Он энергично и живо двигался, на ходу помогая себе руками, которые, словно парочка крупных альбатросов, парили в белых накрахмаленных рукавах.