Книга Новая раса, страница 154 – Александра Торн

— С точки зрения социальной и культурной — нет. Мы все живем в одном обществе и принадлежим к его культурам.

— А с генетической?

— Официально предполагается, что все существа — это те же люди, в геном которых внесли некоторые изменения.

— Такие, как эти? — добродушно усмехнулся Магринья и указал на свои глаза. У всех беллаторес глаза больше напоминали кошачьи — синие, зеленые, оранжевые или ярко-желтые[2]. — Потому-то у нас нет тех же прав, что у людей, хотя генетически мы — такие же люди, только с правками по мелочи.

— Если вы спрашиваете о моем личном мнении, — тихо сказал Анжер, — то я считаю, что существа — это люди.

— Почему?

— Для нашего общего сохранения нам следует считать, что мы — один вид.

— А, то есть дело в этом всеобщем благе, о котором так печется наш Континентальный Совет. Ради всеобщего блага в Директиве написано, что у существ нет статуса «человек».

— Человек — это не статус, — ответил Филипп, — а то, что написано в Директиве — ужасная ошибка.

— Тогда что же такое человек? Совокупность генов? Ну так они у нас, — Лютер похлопал себя по груди, — уж точно не такие же, как у вас.

— Человек не сводится к генам, — несчастно пробормотал Филипп. Он был несилен в гуманитарных науках и чувствовал, что проигрывает спор на этом зубком поле. К тому же он часто слышал «вы и мы» от существ, работающих на Сальваторе, и это его пугало.

Лютер несколько раз с наслаждением затянулся сигарой и вдруг спросил:

— А что будет, если мы начнем размножаться естественным путем?

— Это крайне опасно! — встревожился Анжер. — Ваши геномы изменены, и никто не сможет предугадать, каким будет генетический код ребенка, зачатого человеком и существом или двумя существами!

— То есть мы все же иная раса. Близкородственная людям, — Магринья прищурился. — Как кобыла и осел, от которых получается мул.

— Это… слишком грубая аналогия… — выдавил Филипп. Господи, ну почему нужно задаваться такими вопросами, ответы на которые нельзя получить экспериментально или хотя бы на основе точных вычислений!

— Я говорю лишь об опасности рождения детей с очень серьезными отклонениями…

— Рождения монстров, проще говоря. Так разве это не указывает на то, что мы — два разных вида?

— Нет. Такой риск, даже больший, есть и при скрещивании двух существ. Так что, если следовать вашей логике, то люди и существа — один вид, одна раса, как вы говорите.

— Разве это не антинаучно? — спросил Магринья. — Что говорит ваша наука, профессор? Мой генокод похож на ваш?

— В высокой степени, — быстро сказал Анжер. — Мы все еще имеем по две ноги, две руки, два глаза, сходные по строению мозг, сердце, ЖКТ и так далее. Процент различий гораздо меньше, чем может показаться.

— Меньше, чем у лошади и осла?

— Да.

— А что насчет искусственно синтезированных генов?

Анжер резко повернулся к дверям веранды. Магринья выбросил сигару в утилизатор, поднялся и почтительно сказал:

— Доброе утро, патрон.

Энрике Сальваторе Анхелес не походил на наркоторговца — ну, по крайней мере, Филипп представлял их совсем по-другому. Сальваторе был невысоким худощавым мужчиной лет сорока пяти, с темными волосами и темными глазами, с тонкими, довольно приятными чертами лица — если бы не узкогубый, плотно сжатый рот и взгляд, холодный и неподвижный, как у змеи. Он пристально смотрел на Анжера, и профессору стало не по себе.