Онлайн книга «Относительность предопределенности»
|
М. П. Гарин Конец документа 6 Глава 6. Среда, 30 января. День «Гамма» Тель-Авив, улица Саламе Комиссару Аарону Глебскому впору было сниматься в кино, хоть он и «разменял полтинник». Высокий, поджарый… Лицо жесткое, скулы резкие, щетина всегда на грани допустимой для полицейского небрежности, а в темно-серых глазах будто лед тает… Куда тому Микеле Плачидо! Хотя… Разве внешность выдает характер? В полиции Глебский лет тридцать, если не больше, но ему и в голову не приходило искать легких путей – не та натура. Вот и перевелся в «Матам», в особый отдел, где такие, как он, рубятся с мафиозным спрутом. Дослужился до сана́ца, то бишь комиссара, вот только, в отличие от излишне эмоционального Каттани, никогда не впадал во грех ненависти. Еще чего не хватало! Не дождется головоногая «кошер-ностра» от Глебского ничего, кроме холодной брезгливости. Или пули… Хотя не сказать, что насилие и жестокость Аарону по нутру. Бывало, конечно, что и убивал – на задержании или в горячке погони. А как еще? Блеять: «Руки вверх! Бросить оружие!»? Так ведь у бандитов нет вредной привычки стрелять в воздух – они сразу палят на поражение… В те минуты, когда его тянуло на философические размышленья, Глебский думал о том, какие занятные зигзаги выписывает порой судьба. Ведь его родители бежали из местечка Кельце уже после войны, когда поляки устраивали еврейские погромы, однако пепел убитого деда не стучит в его сердце. Он вырос не мстителем, и не убийцей, а обычным циничным брюзгой. Правда, с того далекого сорок шестого года, пусть и не памятного ему, таки втесалось что-то в характер, придав тому упрямство – часто присущее людям свойство, а также куда более редкое – принципиальность, и уж вовсе реликтовое – честность. Недаром Аарон удержался от повальной «ивритизации» – все евреи подряд, как только добирались до Земли Обетованной, сразу переводили фамилии на израильский лад. А вот он так и остался Глебским, как дед, как прадед… …Кофе-автомат дошипел, добрызгал, и комиссар осторожно взял пальцами пластиковый стаканчик. Кофе отдавало чернотой сепии. Аарон усмехнулся – везде ему щупальца мерещатся… Шагая неторопливо, экономно, с кошачьим изяществом уставшего хищника, Глебский вернулся в отдел, и сразу подошел к большой пластиковой доске. На ней, будто редкой паутиной, красными нитями увязывались имена, размашисто вписанные маркером, всякие досье, карта Израиля и цветные снимки – в центре прикноплено фото серьезной, даже чуть сумрачной Талии Алон, причесанной под строгое «каре», а чуть сбоку – глумливо ухмылявшегося Бени Шломо. — Итак, – сухо начал комиссар, взглядывая на подчиненных поверх очков. – Наш милейший Беня… – он ткнул пальцем в фото на доске, – …который всю свою жизнь посвятил наркоте и рэкету… М-м… Ну, еще оружием приторговывал… И вдруг выказывает повышенный интерес к доктору археологии. Археологии, Карл! Молодой оперативник, которого, вообще-то, звали Калев, встрепенулся: — Шеф, вы думаете, он в неё влюбился? Его можно понять, реально красивая тёл… Женщина! Похожа на Аниту Экберг.[4] И грудь тоже пятого размера… Аарон раздражённо фыркнул: — Во-первых, Карл, красота не измеряется в сантиметрах. А, во-вторых, – он повел стаканчиком к фотографии щерившегося Шломо, – этот ублюдок, как и его покойный братец, с малых лет любил только шекели. И никакие учёные дамы, даже похожие на Аниту Экберг, не свернут Беню с пути сего! Вопрос в ином – что у этой археологини есть такого драгоценного, кроме внешности? Почему Шломо поручил своему подручному, вымогателю-рецидивисту Нимроду Галеви… – комиссар пришпилил на доску мрачную квадратную физиономию, едва влезшую в рамку фотографии, – …пристроить в состав экспедиции гэвэрет Алон своего человечка – Ицхака Щаранского? Этот тип, хоть и числится студентом истфака, на деле толкает «снежок» в тель-авивском кампусе… |