Книга Близнецы. Том 1, страница 212 – Дарья Чернышова

Модвин поежился.

— Это ужасно. Зачем тебе рвали зуб?

— Тот, первый? Ну, он болел и вообще был лишним, так что Алеш его вырвал. Алеш – это мой брат. Надо было становиться лекарем, как он. Сейчас не сидел бы здесь. – Пушкарь тяжело вздохнул. – Я очень скучаю по брату.

— Я тоже, – признался Модвин и, вздрогнув от громкого стука в дверь, прикусил и свой, и кошачий язык.

Он не помнил даже, как попал в конце концов к себе в комнату. Дверь снова сотряслась под резкими ударами, и снаружи позвали:

— Господин, все готовы. Я взял бурдючок красного. Только вас ждем.

Голос Мышецкого. Модвин, окончательно потеряв кошку, вяло откликнулся и принялся переодеваться, собирая снятое в грязный мокрый узел. У подножия башни его забрала батрачка, косящая одним глазом на чулан под лестницей. Модвин проследил за взглядом служанки и, когда дверь открылась, в который раз поздоровался с Баво. Тот торопился наверх, держа под мышкой свернутый кожаный чехол.

Мышецкий в нетерпении булькнул бурдюком.

Модвин не сразу узнал своего коня, когда того вывели, звенящего сбруей, из темноты денника во двор. То есть конь-то вроде тот же, но вороньи крылья на задней луке седла выросли как-то быстро и сами собой.

— Вильма для вас их делала, – сказал подошедший Венжега, обменявшись жестами с людьми, которые укладывали в телегу тела Шевко и Габора.

Им надо было на юг, а не как Вальтеру – в другую сторону.

Почти всю дорогу до Жильмы Модвин то и дело оглядывался: на один белый саван в трясущейся телеге и два черных крыла за своей спиной.

— Там, говорят, приехал кто-то в мельничий дом, – обронил у самой деревни Крынчик. – Дальняя родня, вроде бы.

Ну что же, прекрасно, с грустью подумал Модвин. Можно будет узнать, как звали первого убитого им человека – не за тем ли на самом деле он едет хоронить Вальтера? Мертвых все это, правда, уже не удовлетворит – и вряд ли могло удовлетворить при жизни. Только разве откажешься от лишнего повода плохо спать по ночам?

Жильмовский погост находился довольно далеко от деревни, почти у самого реденького лиственного леса. Мышецкий ткнул пальцем в один из курганов: «Тут мой ублюдок-дядя. Хороший был человек». Модвина передернуло от этих его слов, а потом и вовсе проняла мелкая дрожь: на фоне деревьев он не сразу увидел сложенный ближе к краю погоста погребальный костер, по форме напоминающий тот, что стоял во внутреннем дворе Сааргета, дожидаясь казни ублюдка-дяди.

Но там сейчас не собирались жечь, кажется, ни живых, ни мертвых. Вокруг никого не было. Модвин сделал глубокий вдох, отвернулся, показал на первое попавшееся свободное место и велел копать. Крынчик и трое новобранцев, последних людей из его хоругви, что остались на ногах, взяли с телеги по лопате. Мышецкий, присев у знакомого кургана, встряхнул бурдюк с вином и, похоже, едва удержался от того, чтобы открыть его раньше времени.

В этот конкретный момент Модвин был благодарен своему происхождению: оно позволяло стоять в стороне и наблюдать безучастно, как другие копают могилу человеку, пытавшемуся его убить.

Одно неприятное воспоминание сменило другое, когда к сложенному у погоста костру из деревни пришел ребенок.

Одной рукой он тянул за собой тележку, на которой, как мертвая гусеница в паутине, сложилось почти пополам завернутое в саван тело. Над головой он нес зажженный факел. Это был именно «он», то есть мальчик, судя по короткой стрижке – рубаха на нем висела, наоборот, слишком длинная, походила на платье. Лица ребенка Модвин не смог разглядеть из-за натянутой до самых глаз маски.