Книга Тамам Шуд, страница 80 – Евгения Ульяничева

Таволга поднялся, растирая поясницу. Пожевал губами.

— В черное оденься и волосы свои, эта, притяни. Обещай во всем слушаться. Под свою руку беру.

Юга улыбнулся, победно сверкнув глазами.

* * *

Когда Выпь откинул полог общей палатки, Юга уже почти собрался. Стоял, крепя наручи. Взгляд у Третьего был пустым, отсутствующим, Второго он едва заметил. А сам Второй остановился — до этого не случалось видеть Юга в боевом обряжении.

Шкура Третьих, ангоб — смоляные доспехи, на истинном живом носителе сидела идеально точно. Словно Юга и впрямь смолой окатили. Накладки-утолщения, будто хитиновые пластины, прикрывали бедра, пах, плечи и грудь. Второй думал, что доспехи блестят, но они оказались матовыми, даже шершавыми на вид. И — только заметил — черное их царство цвета было неоднородно.

Протянул руку, скользнул всей пятерней, растопыренными пальцами вдоль спины, прослеживая втравленный в толщу защиты узор. Словно прорезы, сплошными линиями глубокого, как сон, цвета. Точно жила-река. Эти линии продолжались одна в другой, обнимали, обвивали все тело и двигались, когда двигался сам Юга. Их танец едва заметен был, но чаровал — на каком-то ином уровне взгляда-восприятия.

В ответ на касание Юга повернул голову, скосил глаза.

Под ресницами, впервые разобрал Второй, лежали синеватые зимние тени.

— Как устроены твои доспехи? — осведомился Выпь хрипло.

— Не знаю, — отозвался Третий с легкой заминкой.

Волосы он прибрал, перевил цепью, не дающей им воли. Поделился, переводя разговор.

— Представляешь, Таволга сказал — на гривнях пойдем.

— На гривнях? — тупо переспросил Выпь, опускаясь на койку. — Травни?

— Ай, вроде они. Таволга их на каком-то Хоме от пала спас, с тех пор под рукой ходят. Я ни разу на таких не катался, а тебе случалось?

Речь его, Выпь приметил, после рокария сделалась иной — более плавной, певучей, с призвуком черничного серебра. Инаковости. Обычный его говорок, быстрый, как верховой пожар, когда мыслями за словами не успевал, где-то в нутре Лута остался.

Выпь молча покачал головой.

Гривни, или травни, считались существами свободными. Жили обычно на Хомах с высокой, в человека, травой. Завязывались сперва узелками в междоузлиях, маковым зернышком в росинках, а потом вырастали, сбивались в стаи и бродили туда-обратно. Люди не знающие смотрели, думали — вот ветер волну травную гонит. А то гривни ходили.

Взнуздать их редко кому удавалось. К людям гривни особо не тянулись. Могли заплутавшего вывести, ребенка-потеряшку согреть. Молодые особи, особо любопытные, к людским стоянкам прибивались, там-то их звероловцы и брали.

— Ну. Вот. — Юга встал, опустил руки. — Навроде собрался.

Выпь поднялся. Распрямился, нависнув. Доспехи доспехами, а беспокойно ему было отпускать. Сказать что-то надо было, но опять ничего на ум не шло.

— Осторожнее там, — сказал потеряно. — Не лезь в огонь. Таволгу слушай.

Юга фыркнул, хлопнул Выпь по груди — точно доброго коня — развернулся и вышел.

К ночи ветер притомился, лег. Едва шевелил траву, да морщил туго протянутое полотно реки. Дождь чуть песок вымочил, до ломкой холодной корочки. Выкатилась луна, высеребрила холодом. В ночь пошли малым отрядом: сам Таволга, трое ребят да новик.

Юга явился к месту сбора, как уговорено было, в черном. Сам смуглый, только улыбка — зубастый снежный месяц.